[ГЛАВНАЯ] [ИНТЕГРАТИВНАЯ МОДЕЛЬ СВОБОДНОГО АССОЦИАТИВНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА ] [ФОРУМ]

Горошко Е.И.

1.3 Использование метода свободных ассоциаций в психолингвистике

Итак, с возникновением психолингвистики, как новой отрасли языкознания, с середины ХХ века область использования САЭ значительно расширилась, видоизменились его задачи, а также была усовершенствована как методология его проведения, так и его “интерпретационная мощность”.

Какие же добавления и уточнения внес этот этап развития психолингвистики и психологии в процедуру проведения эксперимента, в разработку его понятийного аппарата и по каким направлениям развиваются исследования сегодня и будут развиваться в будущем?

Во второй половине ХХ столетия изучение ассоциаций приобрело несколько иной вид. Этому способствовал ряд причин: появление и развитие структурализма и всестороннего лингвистического описания значительного количества национальных и редких языков; проявление интереса к национально-культурной специфике языковых фактов, и возникновение новых научных дисциплин (психолингвистики, семиотики, культурологии и др.). Новый поворот в ассоциативных исследованиях был также предопределен и целым спектром причин теоретического плана, связанных с изменением некоторых взглядов и установок на процессы формирования и функционирования языка и мышления. Но, думается, наиболее существенный толчок в разработке ассоциативной проблематики был вызван чисто практическими нуждами как психологии, так и лингвистики: практикой психоанализа, потребностями психиатрии, разработкой новых методик преподавания иностранных языков, созданием машинных языков, моделированием процессов порождения и восприятия речи, интересом к анализу языкового сознания и построению моделей картин мира представителей различных культур и социальных групп и прочее.

К настоящему времени определены некоторые классические положения теории ассоциаций и сформировались определенные подходы и пути к их изучению.

Изучение ассоциаций в нашем столетии пошло как бы по двум направлениям: во-первых, это проведение массовых ассоциативных экспериментов и изучением собранных с их помощью ассоциативных норм или ассоциативных полей. Считается, что ассоциативные нормы получаются в результате свободного ассоциативного эксперимента. При этом, как правило, фиксируется только первая реакция на стимул. Ассоциативным полем слова является совокупность ассоциатов на слово - стимул. Ассоциативное поле имеет ядро (наиболее частотные реакции) и периферию. Различают индивидуальное ассоциативное поле и коллективное. Коллективное ассоциативное поле, выявленное в свободном ассоциативном эксперименте, обычно называется ассоциативной нормой. Сам же термин “ассоциативное поле” в лингвистический оборот был введен Шарлем Балли (Балли 1955). Если же ввести “временной фактор” в рассмотрение и анализ понятия ассоциативного поля, то в силу его спонтанности, этот фактор сводится к нулю. Именно по этой причине, как считает Ю.Н. Караулов, ассоциативное поле максимально приближено к отражению некоторых мыслительных образов и структур (Караулов 1994а).

Во-вторых, разработка и апробация индивидуальных ассоциативных экспериментов, связанных с установлением определенных фактов из жизни испытуемого (например, состояние аффекта, или измененных состояний сознания) и особенностей личностного ассоциативного поведения стала происходит в качественно ином русле. В этот промежуток времени стала создаваться методологическая психолингвистическая база для описания процессов ассоциирования и теоретических основ ассоциативного направления в психолингвистике.

Изучение работ за последние 30-40 лет и их теоретическое обобщение позволило нам выделить целый ряд направлений, по которым развивались и развиваются эти исследования сегодня:

  1. изучение ассоциативного значения слова;
  2. измерение семантической близости между словами и степени вхождения этих слов в единое семантическое поле;
  3. исследования ассоциативной памяти и организации внутреннего лексикона человека;
  4. исследования ассоциативного процесса в связи с процессами порождения и восприятия речи;
  5. изучение влияния различных факторов на ассоциативное поведение испытуемых (профессиональные характеристики, возраст, пол) и в частности работы на ассоциативном материале онтогенеза;
  6. изучение особенностей протекания ассоциативного процесса в условиях билингвизма и трилингвизма и приложение полученных результатов к методологической сфере преподавания иностранного языка;
  7. использование ассоциативных методик в пато- и психодиагностике при выявлении патологических психических состояний, функциональной асимметрии мозга, аффективных состояний и прочее;
  8. ассоциативная лексикография;
  9. ассоциативная грамматика и исследования ассоциативно-вербальной сети;
  10. исследование овнешнения образов языкового сознания в рамках теории межкультурного общения.

Как мы видим по представленным направлениям, иногда метод свободных ассоциаций выступает как единственный инструмент исследования, а в остальных случаях он используется наряду с другими экспериментами для проверки определенных научных гипотез и теорий.

По приведенному перечню направлений можно выделить и “более теоретические” исследования, и работы, имеющие в целом “чисто прикладной” характер, например, использование метода свободных ассоциаций в психодиагностике или при изучении афазий, измененных состояний сознания, в методологии преподавания иностранных языков и прочее.

С другой точки зрения, можно говорить, что в целом в исследованиях вербальных ассоциаций выделяются два подхода: лексикоцентрический и текстоцентрический (Овчинникова 1985, с.127). При этом при первом подходе рассматриваются пары слов, полученные в свободном ассоциативном эксперименте, и основное внимание уделяется ядру ассоциативного поля (наиболее частотным реакциям). В этом подходе слово рассматривается как основная единица лексикона.

Представители текстоцентрического подхода (Андриевская, Овчинникова, Сахарный, Штерн) полагают, что стоит отказаться от рассмотрения слова как основной единицы лексикона, и считают стратегию построения “текста” вербальных ассоциаций одной из разновидностей стратегии построения целого текста. Такой подход основывается на выделении так называемых “текстов-примитивов”, понимаемых как своего рода базисные структуры. Они являются “строительным материалом” при создании развернутых текстов. Тогда стратегия построения “текста” вербальных ассоциаций рассматривается как одна из разновидностей стратегии построения текста-примитива вообще. При этом считается, что “слова – реакции” на самом деле представляют собой не только собственно слова - тексты, но и фрагменты словосочетаний - текстов и набор ключевых слов - текстов. В рамках этого подхода ассоциативное поле рассматривается не просто как совокупность всех слов-реакций на определенный стимул, а как совокупность различных текстов-реакций (или фрагментов таких текстов), которые так или иначе вступают в парадигматические отношения со словами – стимулами, являясь своеобразной перифразой (чаще всего развернутой) к этому слову – стимулу” (Сахарный 1989, с.144). Считается также, что в ассоциативном эксперименте все связи имеют единую текстовую природу, за которой стоит структура реальности.

Интересные экспериментальные работы по исследованию взаимодействия ассоциативных процессов и порождением высказываний были проведены И.Г. Овчинниковой (Овчинникова 1994). В сущности, в формулировке самой И.Г. Овчинниковой, она попыталась экспериментально подтвердить положение Дж. Миллера об ассоциативной паре как акте предикации и выявить типологию этих предикаций, а именно характеристики исходной пары “стимул-реакция”, предопределяющие структуру и семантику развернутого на её основе высказывания (Овчинникова 1994, с.45). Или, иными словами, её эксперимент должен быть определить роль ассоциативного процесса в порождении высказывания. Полученные экспериментальные данные недвусмысленно доказали взаимозависимость ассоциативных процессов и структурирования высказывания, позволили выяснить характеристики исходной ассоциативной структуры, детерминирующей семантическую структуру развернутой на их основе расчлененной номинации. Основным фактором, влияющим на структурно-семантические особенности предложения, является тип исходной ассоциативной пары (Там же, с. 75-76). Исследовательница выделяет три типа пар: синтагматические (“родная – земля”, “деревня – далекая”, “положить – книга”, “бежать – ноги”), парадигматические (“вода – земля”, “дело – работа”, “вернуться – прийти”, “ребенок – мальчик”) и тематические (“глаз – зрение”, “гость – стол”, “давать – что Вы?”, “газета – завтрак”). Лексико-грамматическая принадлежность заданных стимула и реакции определяет лексическое наполнение предложения в основном с синтагматическими парами. Парадигматические и синтагматические типы ассоциативных пар обычно более частотны, чем тематические. И.Г. Овчинникова также считает, что тот факт, что структурно - семантические особенности предложения как более крупной номинации детерминированы типом исходной пары, говорит об объективности выделения основных типов ассоциаций (Там же, с.76).

В ассоциативной паре парадигматического типа, которая представляет две отдельные номинации, между стимулом и реакцией устанавливается сочинительная или предикативная связь, репрезентирующая логические отношения соположения, тождества и противопоставления. На основе этих логических конструкций строится синтаксическая основа предложения. Данные эксперимента также показали, что парадигматическая пара ограничивает не столько собственно семантику лексического состава, сколько его лексико-грамматические особенности. Таким образом, парадигматическая ассоциативная пара жестко детерминирует структуру предложения, и слабо предопределяет его возможное лексическое наполнение. Синтагматические ассоциативные пары, напротив, задают параметры развернутой номинации наименее жестко. Стимул и реакция в синтагматической ассоциативной паре обычно выступают в предложении как единая неоднословная номинация, как одна номинативная или предикативная единица. Функционирование этой пары в пределах одной синтагмы не определяет структуру предложения в целом и слабо ограничивает его лексический состав. При этом сочетание заданного стимула с синтагматического типа реакцией накладывает рамки на появление в предложении других реакций из ассоциативного поля, за исключением наиболее частотных. Тематические ассоциативные пары выступаю как своего рода ключевые слова. Стимул и реакция тематической ассоциативной пары представляют собой фрагмент некой более крупной номинации, задают параметры некоторой ситуации или множества ситуаций. Непосредственная синтаксическая связь между стимулом и реакцией в таких случаях устанавливается крайне редко. Типологические особенности тематической пары не позволяют ей детерминировать структуру предложения, но довольно жестко ограничивают её лексическое наполнение (Там же, с.76 - 77). И.Г. Овчинникова изучала и взаимодействие ассоциативных структур при построении высказывания детьми, т.е. в онтогенезе. В этой серии экспериментов результаты, выявленные в экспериментах со взрослыми испытуемыми, служили как бы некой нормой. Под нормой при этом полагалась центральная тенденция, реализация которой в речи индивида являлась определенным критерием овладения речевыми навыками. Выявленная норма отражает некоторый экстралингвистический, отчасти когнитивный, стандарт – стандарт типичных ситуаций, связанных в сознании носителей языка с исходными ключевыми словами, так и психолингвистический стандарт – ассоциативные нормы, т.е. наиболее актуальные и устойчивые связи лексикона человека. Исследовательница предположила, что если результаты развертывания исходных предложений на основе исходных ассоциативных пар будут различаться у детей и взрослых, то, очевидно взаимосвязь ассоциативных структур и развернутого предложения будет отражать достаточно сформировавшуюся языковую компетенцию. На основании экспериментальных данных был создан тест по выявлению уровня развития детских речевых и когнитивных навыков (Там же, с.78-79).

В этом же ключе проведены и исследования В.В. Андриевской, изучавшей особенности ассоциаций и их влияние на построение предложения (Андриевская 1971). В работе рассматривались интенсивность связи между стимулом и реакцией и тип присоединения слова-реакции к слову-стимулу (предикативный - непредикативный). Интенсивность связи между двумя словами (сила ассоциации) определялась частотой появления некоторого ответа на заданный стимул, точнее говоря, отношением количества определенных слов - реакций ко всему полученному количеству реакций на данный стимул. К предикативным были отнесены те реакции, в которых ответ служил предикатом по отношению к стимулу. В таких случаях ответ давался в форме глагола-сказуемого, определения, дополнения, а также других членов предложения. При этом оба члена вместе должны были составлять как бы предложение, выражающее определенное суждение. К непредикативным реакциям относились все случаи связывания равноправных грамматически автономных единиц. Было установлено, что, во-первых, при жестком времени выбор второго члена пары слов (при заданном первом), с целью построения предложения, осуществляется преимущественно по принципу актуализации наиболее сильных ассоциативных связей. Во-вторых, время выбора зависит от силы ассоциативной связи. В частности, наблюдалось постепенное увеличение времени реакции от высокочастотных до условно-нулевых пар, т.е. слабо связанные пары требуют больших усилий для их интеграции в логически-непротиворечивую систему предложения. В-третьих, тип грамматического отношения между членами пар слов определяет эффективность их синтаксической интеграции. Предикативная связь между словами любого типа намного облегчает построение высказывания, что выражается в уменьшении времени реакции. В-четвертых, сила ассоциативной связи между словами исходной пары влияет на характер вхождения их в структуру предложения. Сильно ассоциированные пары обычно не поддаются расчленению, и в предложении составляют единый смысловой и грамматический узел. Слабо же ассоциированные пары довольно часто распадаются и входят в различные смысловые группы предложения (Андриевская 1971, с.116).

По приведенному перечню работ также можно сделать вывод, что в психолингвистике второй половины ХХ века одной из ведущих проблем, реализующих лексикоцентрический подход к исследованию ассоциаций, стало исследования ассоциативного значения слова и организации лексикона, где ассоциации рассматриваются как одно из средств доступа к внутреннему лексикону человека. В лексикоцентрическом подходе можно выделить несколько направлений. Одно из них занимается изучением ассоциативного значения слова.

Ассоциативное значение слова интерпретируется в лингвистике по-разному. Его рассматривают как элементарный (“образно-ассоциативный комплекс”) коннотативного макрокомпонента (Телия 1988, с.199), как коннотацию и информацию, передаваемую словом (Климкова 1991), как “признак”, уточняющий и изменяющий значение слова в высказывании, способный переходить в семы (Болотнова 1994, с.12-13). По образному выражению Х. Хёрманна, “значение не есть ассоциация, но знание ассоциации” (Зейгарник 1973).

Определение ассоциативного значения слова предложил и Дж. Диз, ставший одним из самых значительных его исследователей в психолингвистике ХХ века (Deese 1965). В интерпретации Дж. Диза, который вел данное понятие в современную научную парадигму, ассоциативное значение определялось как наиболее адекватное психологической структуре значения, как “потенциальное распределение ответов на некоторое слово-стимул” (приведено по Любимов 1977, с.29).

Его определение лежит в рамках деятельностного подхода к слову как единицы общения, подходу особенно актуальному в коммуникативной лингвистике. Психологическая природа семантических компонентов значения определяется в концептуальных рамках этой теории как система противопоставлений слов в процессе их употребления в деятельности (САНРЯ, с.11). Однако пионером в области исследования психологического аспект значения, т.е. значения в его становлении или же генезис значения слова, стал А.А. Потебня (Потебня 1892). Он первым показал, что слово представляет собой не жесткую связь звуковой оболочки с закрепленным за ним значением как обобщенным отражением объективной действительности, а достаточно динамическое образование, в котором между “членораздельным звуком” и значением лежит “представление” (“внутренняя форма”), как признак, лежащий в основе обозначения, как способ означивания. Внутренняя форма и является отношением мысли к сознанию, т.е. объективирует чувственный образ и обуславливает его осознание, и таким образом выступает как способ передачи знания.

Изучение ассоциативных связей слов позволило сделать заключение, что ассоциативное поле слова отражает его коммуникативный потенциал (Болотнова 1994, с.12). Под коммуникативным потенциалом слова понимается “всё то, что обуславливает его готовность участвовать в общении в качестве элемента высказывания, носителя определенного кванта “знания” и прагматического заряда, т.е. основные лингвистические параметры слова, его связь с другими видами значений (лексическим, грамматическим, словообразовательным, мотивационным, стилистическим, прагматическим).

Коммуникативный, деятельностный подход к значению слова связан с современными психологическими концепциями значения слова, т.к. “в основе значения слова лежит представление, которое не только заключает в себе более или менее обобщенный детальный образ предмета, но и неизбежно содержит отношение к предмету. Это отношение и формирует тесную связь слова с говорящим и познающим субъектом” (Солганик 1987, с.13-14).

Для определения различных аспектов плана содержания слова вводятся понятия “ассоциативного поля” и “ассоциативной структуры” слова. Состав и характер реакций в ассоциативных полях позволяют раскрыть существенные черты значений слова. Ассоциативная структура слова – это основные направления, по которым происходит ассоциирование слова в ходе эксперимента, это отношения, которые возникают между словом-стимулом и словами, образующими его ассоциативное поле. Получаемые в результате свободных ассоциативных экспериментов ассоциативные структуры отражают семантику слова в её сложности и единстве, определяют особенности словоупотребления, выявляют определенные черты значения слова. Как правило, число основных направлений ассоциирования, ветвей ассоциативной структуры, укладывается в рамках десяти. Основные направления ассоциирования выявляются уже в совокупности наиболее частых ассоциаций, составляющих ядро ассоциативного поля, развиваясь за пределами ассоциативного ядра за счет дополнительных, факультативных элементов каждой наметившейся ветви. Лишь отдельные второстепенные ветви ассоциативной структуры не намечаются в ядре, а возникают в периферийных слоях ассоциативного поля (Титова 1977, с.13). Иными словами ассоциативная структура слова отражает структурированные определенным образом элементы ассоциативного поля. Таким образом, “ассоциативная структура” и “ассоциативное поле” являются связанными понятиями, но отнюдь не тождественными.

Как соотносится “ассоциативное значение” слова с другими его значениями (лексическим, грамматическим, словообразовательным, мотивационным, стилистическим, прагматическим)? По мнению Н.С. Болотновой, в рамках деятельностного подхода к слову как единице коммуникации, правомерно рассматривать “ассоциативное значение” слова как принадлежащее не только слову, а и сознанию коммуниканта, в силу того, что оно имеет лингвистическую основу и экстралингвистическую обусловленность (Болотнова 1994, с.16). Поэтому “ассоциативное значение” слова на уровне узуса можно интерпретировать как инвариантный ассоциативно-смысловой комплекс, закрепленный за словом в сознании коммуникантов и формирующийся не только на основе семантической структуры, грамматической оформленности, словообразовательной структуры, мотивационных связей и фонетической особенностей, но и имеющейся в обществе традиции употребления(Там же, с.16).

По мнению Болотновой, ассоциативное значение слова имеет комплексную, интегральную сущность и отражательный динамический характер. При этом “ассоциативное” значение слова и “коммуникативное” как бы пересекаются, не совпадая только по параметру объективности/субъективности. “Коммуникативное значение” слова включает объективно закрепленный за ним “квант знания, отраженный в словарях, и корреспондируется с “узуальным” “ассоциативным значением”. Последнее связано с ядерной, инвариантной зоной ассоциативного смыслового комплекса слова и проявляется в ядре ассоциативного поля. “Индивидуальное” “ассоциативное значение” слова коррелирует не только с ядерной, но и с периферийной зоной ассоциативно-смыслового комплекса слова и проявляется как в типовых, так и в уникальных ассоциациях (Болтнова, с.16).

Следует особо подчеркнуть, что изучение “ассоциативного значения” слова стала одним из самых популярных и разработанных направлений в исследовании вербальных ассоциаций и имеет уже более чем тридцатилетнюю историю. Фундаментальной в этом направлении явилась работа Джеймса Диза “Структура ассоциаций в языке и мышлении” (Deese 1965). В этой работе Диз теоретически обобщил и осмыслил теоретический опыт, накопленный в работах по экспериментальному исследованию ассоциативного, а также категориального значения слова, которое проявляется при свободном воспроизведении слов через объединение их испытуемыми в семантические или тематически связанные группы (“кластеры”). В предисловии к своей работе “Структура ассоциаций в языке и мысли” Диз пишет, что при изучении ассоциаций психологи обычно следует ложному пути, а именно: их интересует “что следует за чем”, в то время как вопрос должен ставиться о том, как ассоциативные ряды отражают структурные модели отношений между понятиями. Диз полагал, что исследуемая им проблема носит, выражаясь современным языком, междисциплинарный характер и находится на стыке между эмпирической экспериментальной психологией и формальной лингвистической теорией.

Фактически Диз, вероятно, под влиянием идей У. Боусфильда, пересмотрел традиционную трактовку ассоциации как отражения следования элементов в прошлом опыте индивида, а больше подчеркивал взаимосвязь и структурированность ассоциаций, т.е. образно говоря, от анализа вертикального среза он перешел к горизонтальному (Bousfield 1953).

Диз впервые экспериментально установил и описал семантические и ассоциативные характеристики слова. Прежде всего, объектом исследования Диза стали “сети” (пучки) ассоциируемых слов, а не отдельные реакции на слово. Это слова, служащие друг для друга стимулами и реакциями и вызывающие появление новых слов уже в виде реакции. Иными словами, самые частотные реакции, например, на стимулы на первом этапе свободного ассоциативного эксперимента служили уже как стимулы для второго этапа эксперимента и т.д. Диз вводит также понятие “ассоциативного значения”, подразумевая под ним набор слов-реакций на данный стимул. Далее Диз высказывает мысль, что по степени совпадения дистрибуций ассоциативных реакций на слова можно говорить о степени совпадения ассоциативных значений данных слов (Deese 1965, с.45-46). Он выделяет отдельно и когнитивные операции, которые определяют отношения между словами: “Данные ассоциативной дистрибуции приводят к мысли о том, что для классификации значимых – то есть логических и синтаксических отношений между словами – мы используем две основные операции: противопоставление и группировку. Мы можем установить положение любой данной единицы языка, противопоставив этой единице другой элемент или элементы и/или сгруппировав её с другим элементом, элементами (Там же, с.164). Важнейшие требования, выдвинутые Дизом к дистрибутивному анализу, и которые в то же время являются оптимальными характеристиками и “ассоциативного значения слова, это:

  1. ограниченность числа ассоциаций полученными ответами;
  2. минимизация влияния контекста (САНРЯ, с.30).

Интересно, что понятие “ассоциативного значения” по Дизу включает в себя лишь часть собственного значения (хотя и большую), которое гипотетично, сложно и динамично. Отношения между словами отражаются в распределении ассоциаций. Матрицы расстояний вторичных ассоциаций на слово-стимул (т.е. ассоциаций на ассоциации) подверглись процедуре факторного анализа. Выделенные факторы получили содержательную интерпретацию и выступили как семантические составляющие значения. Это позволило ему описать и определить основную структуру отношений между ассоциациями внутри любого ассоциативного поля. Факторы, как результат анализа, зависят от входящих в факториальную матрицу переменных, поэтому очень важно правильно выбрать данные для такого эксперимента. При использовании факторного анализа принято ограничиться двумя словами с противоположными значениями. При проведении факторного анализа в качестве стимульных слов Диз отобрал самые частотные реакции – ответы из списка Кент – Розанова. Обработав полученные данные, Диз подверг их процедуре факторного анализа. Причем сначала Диз отобрал несколько десятков слов, выступающих наиболее часто в ассоциативных нормах Кент – Розанова как реакции на слово “бабочка”, и использовал их в ассоциативном эксперименте в качестве стимульных слов. Далее он сформировал матрицу распределения ответов и, обработав её определенным образом, исследователь смог чисто формальным способом описать взаимные ассоциативные отношения между словами, объективно принадлежащими к одной ассоциативно-семантической группе. В результате им была получена система из шести факторов. Первый фактор объединил “положительно окрашенную” лексику и реализовывался в словах, обозначающих название животных (муха, жук, моль и т.д.) и наиболее близких к стимулу. Второй фактор включал в себя положительные слова противоположные по признаку (цвет, цветок, сад, небо, природа и т.п.), но занимающие более отдаленный уровень. В третий и четвертый факторы входили как положительно, так и отрицательно “коннотатированные” слова, причем четвертый фактор “провел” разделение между одушевленными и неодушевленными словами: лето, солнечный свет, сад, цветок, весна – синий, небо, желтый, цвет. Пятый и шестой факторы “охватывали” в основном отрицательные слова, например, слова, четко относящиеся к сфере вооружения: ружье, пистолет, взрыв, стрельба, взрывчатка и т.д.

В рамках этой работы Диз подготовил ассоциативный словарь, который, по его представлению, является когнитивным словарем нового типа, способным показать, каким образом “мысль отражается в языке”. Фактически Джеймс Диз ещё в середине 60-х годов предвосхитил обращение к идеям глубинной когнитивной структуры, распространения активации по сети связи, кластерного принципа объединения значений и прочее. Дизом как считает Н.С. Болотнова, было высказано предположение о том, что установленная им на материале английского языка глубинная когнитивная структура может не быть универсальной, и что для других языков не исключается наличие и других когнитивных структур. Сравнение концепции Диза с более поздними исследованиями показывает, что он частично заложил основы развития многих современных гипотез организации семантической памяти.

Идеи Диза о структурированности лексикона продолжал развивать Г. Поллио (Pollio 1966). Основной целью его работ было выявление природы и специфики той семантической структуры, которая, обеспечивает основу стратегии ассоциативного поведения человека. Г Поллио установил, что:

Данные Поллио также показали, что реальные изменения в скорости воспроизводства продолженных реакций соотносятся с границами ассоциативных групп. В свою очередь эти группы имеют разные характеристики в зависимости от скорости, с которой они воспроизводились. Поллио обнаружил увеличивающуюся положительно прямую зависимость между степенью связанности ассоциативных групп и скоростью их воспроизводства, при этом обратная зависимость существует только между средним семантическим расстоянием внутри отдельной группы и скоростью продуцирования этой группы. Основываясь на этом факте, Поллио рассматривал полученные данные как доказательство того факта, что общая организация словаря человека может быть описана в терминах пространства коннотативного значения, где располагаются ассоциативные группы, внутригрупповые связи которых сильнее, чем межгрупповые. По мнению А.А. Залевской, данное утверждение Поллио отнюдь небесспорно и его вывод об опосредованности внутригрупповых связей коннотативными медиаторами может вызвать ряд возражений (Залевская 1990, с.22). Так, тесные связи между словами могут формироваться на основе разных аспектов значения слова, каждый из которых (а не только коннотативное значение) может проявляться в данных ассоциативного эксперимента.

Один из наиболее современных подходов к проблеме ассоциативного значения слова, разработанный в работах А.А. Залевской и её учеников (последователей), выглядит таким образом:

Во-первых, ассоциативное значение слова может быть структурировано в виде моделей разных ситуаций. Считается, что выход на этот уровень организации слова крайне важен, т.к. эмпирические данные показали, что стратегия понимания слова опирается на стратегию его идентификации через ситуацию. При этом безразлично, какая часть речи исследуется. Более того, “рассмотрение динамики разнообразных опорных схем понимания текста невозможно без учета специфики ассоциативного значения” (Залевская 1998, с.92). Во-вторых, описание ассоциативного значения слова не обходится без “обращения к абстрактным признакам модели ситуации” (Залевская 1998, с.95), причем ассоциативное поле слова рассматривается как неполная схема выводных знаний, типичных и инвариантных по своему характеру. В-третьих, в силу того, что ассоциативное значение представляет собой некую область пересечения различных схем знаний, то, следовательно, в этом поле отражаются:

Особенности организации значения слова могут влиять на выбор слова как опорного элемента понимания в виде одной из его проекций (Залевская, 1998, с.96).

Многолетние и широкомасштабные эксперименты по исследованию процессов формирования опорных элементов текста, предпринятый анализ ассоциативных структур значения слов, а также изучение механизма стабилизации смыслового поля ключевого слова (т.е. всей экспериментальной батареи тестов, исследующих текстообразующий потенциал ассоциативного поля слова, привели А.А. Залевскую и группу её сотрудников к гипотезе о том, что “ассоциативное поле значения слова построено таким образом, чтобы обеспечить пересечение смысловых пространств не только на уровне актуально идентифицируемой части поля, но также и на уровне зон перспективного развития, которые определяют области привлечения дополнительной информации” (Залевская, 1998, с.107). Это обеспечивается с помощью механизма стабилизации смыслового поля некоторой схемой знаний, задействованной в качестве опоры для построения проекции текста. Если в актуально идентифицированном поле значения слова отражен предметный аспект ситуации, то зону перспективного развития некоторых опорных элементов будет определять информация, касающаяся умственного аспекта ситуации, если же на уровне абстрактной признаковой модели ситуации идет заполнение некоторых слотов схемы, то в зоне перспективного развития будут идентифицированы другие позиции данной схемы (Там же). Потенциал же подхода к анализу значения слова, предложенный Дизом, ещё далеко себя не исчерпал, а, по мнению А.А. Залевской, “перспективы его дальнейшего применения определяются возможностью интеграции в более полную теорию специфики индивидуального знания и принципов его функционирования” (Залевская 1998, с.37).

И как бы в продолжение идей Диза ассоциативный эксперимент в последующих работах стал выступать в качестве способа, помогающего выявить принципы организации внутреннего лексикона, установить те признаки слов и связи между словами, которые оперирует носитель языка при идентификации воспринимаемой речи и при поиске слов в процессе говорения.

И в центре внимания ряда исследователей оказалась сначала иерархическая организация элементов лексикона, зачастую сочетающаяся с линейной связью. В исследованиях киевских психологов (Старинец и др., 1968а, 1968б) с опорой на ассоциативные эксперименты различных видов было установлено, что между любыми двумя словами может быть реализована ассоциативная связь через малое число (в среднем три) ассоциативных шагов-переходов, каждый из которых представляет собой прямую ассоциативную связь и может осуществляться с помощью набора стратегий - таких, как переход от одного понятия к другому через верхние или низшие уровни иерархии, переход в пределах совпадающих уровней, с постепенным спуском или подъемом для несовпадающих по уровню понятий или же скачкообразно. Будучи связанными друг с другом, слова обладают различной ассоциативной силой. Максимальное число связей имеют слова, представляющие особое значение для человека как личности. Они обозначают самые емкие понятия, связь с которыми имеет максимальную вероятность воспроизведения. Слова с максимальной ассоциативной силой составляют незначительную часть от общего числа слов, они объединены в связную сеть, элементы которой отдают до 20-40% своих связей на узлы этой же сети, тем самым внутри общей ассоциативной структуры вычленяется “ядро”, вокруг которого надстраиваются другие ассоциации. В ассоциативной сети выделяются также замкнутые контуры и незамкнутые цепи - “лучи”. Подчеркивая, что степень общности упорядочиваемых элементов является одним из существенных факторов при организации ассоциативного поля, исследователи создают математические модели таких полей (Старинец, Агабабян, Недялкова 1968, Мейтус и Старинец, 1968).

В настоящий момент наиболее интенсивно проблема изучения устройства лексикона “продвигается” благодаря стараниям тверской психолингвистической школы. Так, в трудах основательницы школы Александры Александровны Залевской лексикон представляет собой лексический компонент речевой способности (Залевская 1977, с.155). Он трактуется как “лексический компонент речевой организации человека, обладающий теми же свойствами, какие специфичны для речевой организации в целом, т.е. он должен пониматься не как пассивное хранилище сведений о языке, а как динамическая функциональная система, самоорганизующаяся вследствие постоянного взаимодействия между процессом переработки и упорядочения речевого опыта и его продуктами, поскольку новое в речевом опыте, не вписывающееся в рамки системы ведет к её перестройке, а каждое очередное состояние системы служит основанием для сравнения при последующей переработке речевого опыта” (Залевская 1999, с.154). При построении модели организации внутреннего лексикона человека и выявления и описания признаков и связей, его упорядочивающих, в качестве исходного материала А.А. Залевская использовала результаты свободных ассоциативных экспериментов с монолингвами и билингвами, межъязыковое сопоставление “ассоциативных норм”, полученных от носителей различных языков, а также многочисленные данные экспериментов на свободное воспроизведение иноязычных слов и слов родного языка (Залевска 1999, с.158). Анализ этих данных позволил предположить, что лексикон состоит из нескольких уровней. В организации лексикона выделяются единицы двух уровней: поверхностного и глубинного. На глубинном уровне находятся образы слов, которые составляют некоторые “чувственные группы”, переживаемые как их значения и смыслы. Для этого уровня не актуальны формальные признаки слова: его принадлежность к определенной части речи, форма склонения и спряжения и т.д. На поверхностном уровне “каждая единица входит в большое количество связей по линиям звуковой и графической формы, по признаку протяженности, вхождения в более или менее протяженные контексты и т.д.” (Залевская 1990, с.135). Иными словами, для глубинного яруса лексикона формальные признаки слов являются не релевантными, слово идентифицируется как словоформа лишь на поверхностном уровне. Стимул может быть идентифицирован как словоформа, реакция же может представлять собой часть исходного слова. Могут возникать также и реакции – рифмы, реакции включающие слово в контексты разного характера протяженности (устойчивые словосочетания, клише и прочее). Принципы организации поверхностного уровня зависят от специфики языка носителя лексикона: комплекса фонетических, орфографических, морфологических особенностей соответствующего языка, его деривационной активности, возможностей словосочетания и т.д. Для организации единиц поверхностного уровня лексикона характерно, во-первых, установление связей на основании совпадения элементов разной протяженности и разной локации в составе вступающих в связь словоформ. Во-вторых, включение в контексты разной протяженности и совместное хранение результатов упорядочения знаний об окружающем мире первоначально “оформляется” через полные высказывания или через цепи логических рассуждений, но затем предельно “сворачивается” вплоть до автоматизированной связи между словоформами (Залевская 1999, с.158). В концепции Залевской внутренний лексикон (субъективный, ментальный лексикон) выступает как средство доступа к продуктам переработки в памяти разностороннего опыта взаимодействия человека с миром. Внутренний лексикон человека сам по себе неоднороден. На основании частотности употребления в качестве реакции на стимул и выделения частотности употребления и различных степеней интеллектуальной активности испытуемых в свободном ассоциативном эксперименте выделяются ядро и периферия лексикона. Уточняя концепцию Залевской, Ю.Н. Караулов считает, что ядро состоит в основном из знаменательных слов и формируется из связанных между собой единиц, что подтверждает психологическую реальность “правила шести шагов”, согласно которому возможно установление связи между двумя любыми единицами лексикона (Караулов 1976, с.с. 77-78). В ядре лексикона отражены наиболее типичные ситуации как результат переработки языкового и неязыкового опыта. В основе организации лексикона лежат два главных принципа:

  1. логика упорядочения человеком знания о мире;
  2. логика хранения знаний об особенностях оперирования словом в речи (Залевская 1980).

В теории же организации лексикона А.П. Клименко (Клименко 1988) слова организуются в небольшие семантические группы. Эти группы затем объединяются в более крупные (семантические микросистемы). Микросистемы образуют тематические группы, объединяющие слова, относящиеся к одной, более или менее ограниченной предметной области. Наряду с “тематической” классификацией существует и собственно “семантическая”. Это свидетельствует о многомерности лексикона. Эта многомерность может быть объяснена, во-первых, тем, что организация лексикона определяется не только задачей упорядочивания языка, но и необходимостью реализации его основных функции (процессов порождения и восприятия речи). Во-вторых, тем фактом, что системность лексики имеет нежесткий, размытый характер. Например, возможны различные степени близости между словами или двоякое (и более) отнесение одной реакции в разные группы (то есть классификация не может быть ригидной). А.П. Клименко считает, что ценность изучения семантики с помощью САЭ заключается, в частности, в том, что если многие психолингвистические эксперименты так или иначе направлены на осуществление испытуемыми метаязыковой деятельности, то построение ассоциативных полей протекает в условиях деятельности испытуемых, приближенной к нормальной языковой деятельности (Клименко 1978, с.с. 87-88). Данное высказывание корреспондирует с мыслями Е.Ф. Тарасова по поводу выбора онтологии для исследования языкового сознания и о разграничении понятий “языкового” и “метаязыкового” сознаний (Тарасов 1988, с.с.176 – 177).

Вывод же о том, что слово в сознании человека выступает, прежде всего, как представитель лексико-семантического класса, внутри него – как член определенной лексико-семантической группы неоднократно делался многими учеными не только на основе ассоциативных данных, но и других экспериментов, например, по свободному воспроизведению списка слов (Береснева 1997). Эти выводы подтвердились и данными, полученными в серийных ассоциативных экспериментах: установлено, что при задании выстроить естественную ассоциативную связь между словами, максимальная длина перехода между отдаленными по смыслу понятиями не превышала пять-шесть шагов. При этом минимальная длина перехода наблюдалась для пар “абстрактное понятие – абстрактное понятие”. Эта тенденция, скорее всего, может свидетельствовать о том, что рост объема понятия приводит к сближению семантических полей соответствующих классов.

Интересная мысль о ядре лексикона человека как феномене языкового сознания была высказана Н.О. Золотовой (Золотова 2000, с.94). По её мнению, упорядоченность знаний в оптимальных для использования в речемыслительной деятельности формах репрезентации соотносится со специфической конфигурацией ассоциативных связей, неравноценных по своей энергетике. Наиболее “энергетичные” связи фокусируются в своеобразный центр, или ядро, вокруг которого распределяются остальные связи. Единицы ядра лексикона, приводящие в возбуждение существующие множественные связи, обладают необычайной активностью, характеризуются одновременным вхождением во множество ассоциативных полей других единиц, заполняющих всё остальное пространство ментального лексикона. Н.О. Золотова полагает, что этот факт отражает способность единиц ядра выступать в качестве оптимальных средств кодирования ситуаций, связанных с прошлым опытом человека и служащих опорами для получения выводных знаний, играющих важную роль в процессах понимания. А такие специфические характеристики единиц ядра лексикона как ранний возраст усвоения, высокая степень конкретности, образности, эмоциональности, принадлежность к некоторой категории базового уровня обобщения и т.п. также обусловливает удобство их использования человеком в качестве опорных элементов при идентификации более абстрактных и многозначных слов, включая незнакомые слова, например, при восприятии некоторого текста или сообщения (Там же, с.94). В представлении Н.О. Золотовой лексикон человека состоит как бы из 5 слоев и во всех слоях преобладают имена существительные (Золотова 1983, с.43). В диссертационном исследовании, основанном на анализе ассоциативных полей 584 языковых единиц из тезауруса Киша ассоциативных норм английского языка (АТНАЯ) и результатах ряда других экспериментов, Н.О. Золотова пришла к следующему:

Во-первых, специфичность слов, составляющих лексикон ребенка, обусловлена высокой степенью их конкретности, образности, эмоциональной окраски и способностью выступать в качестве опорных элементов при идентификации более абстрактных и широкозначных слов, а также усвоением этих слов в первые годы жизни ребенка.

Во-вторых, картина мира, отражающаяся в лексиконе, определенным образом согласуется с “наивным реализмом” носителя соответствующего языка, повседневно оперирующего базовыми понятиями, увязываемыми с единицами ядра лексикона (Золотова 1989, с.2).

Ею же была составлена и “семантическая карта” лексикона, выглядящая таким образом:



 

Как видно, собственно карта состоит из семантических групп, показанных с помощью кругов, где каждый круг представляет некую семантическую область (“концепт”), отражающая наиболее значимые для человека жизненные категории. Сюда относятся названия лиц (1), названия частей тела (2), названия видов пищи (3) и животных(7), цветообозначения (4), одежда (8), понятия, связанные с домом, жилищем (5), здоровьем (6) и войной (9) (Золотова 1984, с.126). По названиям семантических групп можно предположить, что слова, составляющие ядро лексикона, обозначают самые емкие понятия, связь с которыми имеет максимальную вероятность воспроизведения. Самой “заполненной” группой является семантическая группа, описывающая названия лиц (1). В целом лексикон человека антропоцентричен, т.е. единицы ядра лексикона покрывают в большей степени все области концептов “Вселенная – Человек”. По своему положению и по существу отражаемых понятий концептуальный блок “Человек” находится в центре рассматриваемой карты. Исходя из этого, все концептуальные схемы (семантические группы) объединены одним общим блоком “Человек”, “т.к. поставленный в центр объективной действительности человек членит окружающий мир, как бы пропуская его через себя и противопоставляя себя как живое существо – неживой природе, как мыслящее существо – растительному миру и т.п.” (Золотова 1991, с.42). По мнению Н.О. Золотовой, единицы ядра лексикона можно рассматривать также в качестве носителей базовых понятий, которыми оперирует человек в своей повседневной практике. Ядро лексикона носителя языка отражает актуальную для человека (независимо от этнической принадлежности) картину мира, обнаруживающую универсальный характер по линии концептуального сравнения в разных языках, в её фабульном построении. В то же время по линии языкового сопоставления на уровне единиц ядра будет обнаруживаться специфика, обусловленная конкретной культурой носителя языка. Н.О. Золотова полагает, что “при наложении” лексиконов носителей разных языков должно обнаружиться общее понятийное ядро, инвариант, который и делает возможной основу общения носителей разных языков” (Золотова 1991, с.44).

О необходимости выделения лексикона в структуре языковой личности указывает и Ю.Н. Караулов (Караулов 1987, с.86). По его мнению, лексикон организован по сетевому принципу, представляя собой ассоциативно-семантическую сеть с включенной в неё и в значительной мере лексиколизованной грамматикой. Ассоциативно-семантическая сеть задает принципы организации и лексикона, и семантикона личности (Там же, с.94). Однако в ассоциативных структурах, по данным массовых ассоциативных экспериментов, обнаруживаются причудливое переплетение и лексико-семантических элементов, и знаний о мире, и деятельностно-коммуникативных потребностей личности, т.е. его прагматикона (Там же, с.239). Следует подчеркнуть, что работы Ю.Н. Караулова, по мнению некоторых лингвистов, являются “апофеозом” грамматического подхода к ассоциативным структурам и, на наш взгляд, образуют отдельное направление в ассоциативных исследованиях. В сборнике, выпущенном к шестидесятилетию ученого, проблема описания структуры ассоциативных отношений в языке отнесена к приоритетным (Язык – система… 1995, с.с.5-6). Её разработка представлена “Ассоциативным тезаурусом современного русского языка” (АТСРЯ 1994-1998), “Ассоциативной грамматикой русского языка (Караулов 1993) и монографией “Активная грамматика и ассоциативно - вербальная сеть” (Караулов 1999а). Одной их задач, стоящих перед Ю.Н. Карауловым, является реконструкция АВС, уникальной для каждой языковой личности и в то же время содержащей универсальные для данного языкового социума составляющие. “Метафора” ассоциативных отношений позволяет по-новому взглянуть на особенности функционирования грамматических категорий, на способы их хранения (“свертки”) в языковом сознании и многое другое” (Язык - система…1995, с.6).

Вообще, проблема изучения лексикона человека в психолингвистике имеет глубокую традицию. В 60-70-х годах внутренний лексикон рассматривался как список слов в долговременной памяти человека, как некое хранилище, откуда выбираются слова в зависимости либо от вероятностных ассоциаций, либо от синтаксической позиции. Далее, примерно уже через десятилетие, возникает представление о лексиконе как сложной структуре с множеством связанных по разным основаниям единиц (причем эти связи могут иметь и субъективный характер), приспособленной к мгновенному поиску нужного слова. Постепенно ученые приходят к выводу, что организация хранения единиц в памяти, видимо, очень сложна и в её основе лежит не один, а сразу несколько принципов. Эксперименты по исследованию взаимодействия процессов порождения и восприятия высказываний, с одной стороны, и ассоциирования, с другой, позволили заговорить о существовании определенной связи между особенностями развернутых высказываний и характеристиками ассоциативных структур (Береснева 1997, с.15). Считают, что ассоциативные структуры могут быть исходным материалом для построения высказываний. Они являются одним из способов обозначения референтной ситуации (фрейма, ментальной модели, схемы, ситуации и т.д.), а структура референтной ситуации определяет структурирование высказывания. Ассоциативная структура “стимул-реакция” адекватна глубинной семантической структуре представления ситуации в сознании говорящего человека. Она также играет роль смыслового опорного пункта в высказывании и передает, хотя и менее расчленено ту же самую цельность, что и полный развернутый текст. Сама стратегия развертывания высказывания аналогична стратегии развертывания ассоциативной структуры.

Стало и очевидным роль ассоциирования в процессе понимания текстов. Нормативные ассоциации обеспечивают семантическую связность и, следовательно, понимание текстов (особенно художественных), индивидуальные же ассоциации позволяют раскрывать новые, подчас не заложенные автором в исходное произведение смыслы. Отсюда следует вывод, что взаимопонимание людей возможно только при владении нормами ассоциирования (Там же, с.22). Тенденции развития работ в этом направлении подтвердили гипотезы ученых когнитивного направления о сочетании в памяти лингвистических и экстралингвистических знаний, о влиянии на это сочетание личностного опыта, установок, эмоций и прочее. Учеными, работающими в этой области, были высказаны и ценные идеи о принципах работы внутреннего лексикона в процессе порождения высказывания (Залевская 1998).

На основании анализа ассоциативных полей и механизмов ассоциирования происходят не только исследования внутреннего лексикона человека и изучаются механизмы порождения и восприятия речи, но и “базируются” работы по изучению структуры памяти. Считается, что индивидуальная память – это хранилище ассоциаций, а их возникновение и разрушение лежит в основе процессов обучения. Связываются или ассоциируются между собой разобщенные образы восприятия, памяти, своих собственных действий (Залевская 1999, с.55). Ассоциативная модель памяти была предложена Дж. Андерсоном и Г. Боуэром в начале семидесятых (Anderson, Bower 1973). Согласно их теории, слова могут взаимоассоциироваться только, если соответствующие им понятия входят в закодированные в памяти пропозиции (но своему содержанию пропозиция передает некоторое утверждение об окружающем мире). С этой точки зрения долговременная память человека представляет собой огромную сеть взаимопересекающихся пропозициональных деревьев, каждое из которых включает некоторый набор узлов памяти с помеченными связями. В более поздней работе Андерсена (Anderson 1976) каждый узел пропозициональной сети репрезентирует понятие (концепт). С таким узлом соединены все связанные с концептом сведения, что придает пропозициональной сети свойство, которое Андерсен называет индексированием через понятие: если мы сможем установить место понятия в системе памяти, то там же мы найдем и все известные нам в этой связи сведения. В настоящее же время интерес к ассоциативной организации памяти значительно снизился, хотя такая организация используется в известных глобальных моделях понимания (Величковский 1982, с.213). Классическая ассоциативная репрезентация отличается малой объяснительной силой, поскольку некоторая связь между парой когнитивных объектов, полученная в ассоциативном эксперименте, может в действительности оказываться пучком качественно разнородных связей и потому допускать множественную содержательную интерпретацию. В разбираемой ассоциативной модели памяти предполагается наличие одной “пропозициональной” формы репрезентации знаний в памяти (Anderson, Bower 1974). При этом пропозиция рассматривается в качестве субъектно-предикатных отношений. Ассоциации устанавливаются между “элементарными идеями” или понятиями, а пропозиция выступает как конфигурация элементов, которые структурированы согласно определенных правил и соответствуют истине (т.е. могут быть проверены). Как видно, эта модель памяти в основном ориентирована на автоматическую обработку информации и излишне формализована с точки зрения человеческого интеллекта. Но при этом, например, А.Г. Асмолов полагает, что критика ассоциативных представлений о памяти отнюдь не означает отбрасывание этих представлений (Асмолов 1985, с.76).

Модель ассоциативной структуры памяти в прикладном аспекте было рассмотрено А.А. Залевской. Она, исследуя ассоциативные структуры памяти, установила функциональную и линейную зависимость между информационной нагрузкой нового иноязычного слова и объемом памяти учащихся (Залевская 1979). Одним из факторов, влияющим на запоминание иноязычного слова, является способность нового иностранного слова или же его компонентов соотноситься с ранее усвоенным или параллельно воспринимаемым материалом, т.е. возможность включения слова в ассоциативные связи различных типов. Эксперимент проводился с 37 учащимися и включал три этапа. Первый этап – свободный ассоциативный эксперимент с целью установления ассоциативной силы слов-стимулов. На втором этапе учащимся предлагалось записать на чистом листе бумаги все запомненные или сходные слова, на которые они дали ассоциации. Третий этап эксперимента полностью дублировал второй с разрывом в две недели. При этом под ассоциативной силой слова бралась взаимная частотность стимула и реакции, т.е. если слово “butter” (англ. масло) было названо 21 раз в ответ на стимул “bread” (англ. хлеб) и в то же время слово “bread” 17 раз было реакцией на слово “butter”, то эти два слова, считалось, обладают максимальной ассоциативной силой. Минимальную же ассоциативную силу имели те слова, которые показали большой диапазон различных ответов, например, слово “think” (англ. мысль) не имело ассоциатов в списке стимульных слов. При обработке результатов второго и третьего этапов эксперимента устанавливались количество и характер слов, сохраненных в кратковременной и долговременной памяти информантов. На этом основании рассматривалось соотношение между полученными данными и ассоциативной силой стимульного слова, и, прежде всего, определялось, какие из записанных испытуемыми слов действительно соответствовали исходному списку, а какие были даны ошибочно или “дописаны”. После этого через соотношение числа правильно сохраненных слов к общему числу слов списка высчитывались индивидуальные и средние показатели объема кратковременной и долговременной памяти. Особое внимание А.А. Залевская уделила детальному анализу характера и порядка записи сохраненных и ошибочно записанных слов, в сопоставлении с наиболее частыми реакциями, а также с показателями ассоциативной силы, полученными в результате первого этапа эксперимента. Это позволило не только установить определенную зависимость между ассоциативной силой слова и вероятностью его запоминания, но и сделать ряд выводов в отношении ассоциативной памяти, а также проследить пути поиска иноязычного слова в памяти.

Проведенное исследование показало:

Во-первых, объем как кратковременной, так и долговременной памяти непосредственно зависит от ассоциативной силы предъявленных стимулов. Даже не имея установки на запоминание, в памяти испытуемых сохранялись слова, обладающие высокой ассоциативной силой. Более того, когда оба компонента пары слов с высокой ассоциативной силой включались в список, у информантов создавалась впечатление, что они “работают” с одинаковыми словами. Такие слова запоминались лучше всего и нередко воспроизводились парами. В случае, когда в списке содержался лишь один из компонентов ассоциативной пары, то количество воспроизведений слова в кратковременной памяти оказывалась низким. На сохранение слова в памяти наибольшее влияние оказывает способность слова вступать в прочные ассоциативные связи с рядом других слов.

Во-вторых, в памяти кодируется звуковая, графическая, структурная и семантическая информация, один из аспектов которой оказывается более рельефным в зависимости от ассоциативной связи слова и от речевого опыта испытуемых.

В-третьих, запоминаемый материл в памяти группируется в соответствии с теми же принципами, которые лежат в основе формирования свободных ассоциаций.

В-четвертых, в процессе воспроизведения слов параллельно активизируются и взаимодействуют различные правила группировок по ассоциативным признакам. Взаимодействие различных принципов группировки слов при их воспроизведении особенно наглядно проявляется в тех случаях, когда имеет место переход от аналогии по звуковой или же графической форме к объединению на основе смысловой связи или группировке по грамматической категории. Интересны и случаи перехода от одной грамматической категории к другой через устойчивые сочетания слов (Залевская 1971, с.с.52-55).

И самое главное, что детальное изучение ассоциативной структуры памяти представляется необходимым для разработки теории речевой деятельности на родном и иностранных языках. На основе понимания принципов группировки слов в памяти и путей воспроизведения лексических единиц в единство их формы и значения оказывается возможным прогнозировать эффективность запоминания слов при предъявлении их в различных комбинациях учащимся и давать определенные рекомендации в отношении введения и тренировки новой лексики в процессе обучения иностранному языку.

Поэтому в методологии преподавания иностранных языков метод свободных ассоциаций используется для исследования особенностей запоминания иноязычных слов и выявления путей поиска их в памяти. Необходимость использования САЭ как исследовательского метода при изучении монолингвизма, билингвизма и в преподавании второго языка вначале возникла в связи с разработкой проблемы методической типологии лексики и попытками количественно измерить степень трудности нового иноязычного слова в процессе его восприятия (Залевская 1971, с.с. 55-56). При этом А.А. Залевская считает, что “методическая типология лексики только тогда сможет стать основой для системы работы над словарем, когда она будет трактоваться как разграничение типов слов в соответствии с особенностями деятельности обучаемых по их усвоению” (Там же, с.57). И эта задача “не может быть решена без исследования механизмов овладения и оперирования иноязычным словом, ибо только на этой основе можно обеспечить адекватную особенностям материала и целям работы над ним организацию деятельности по усвоению лексики” (Там же, с. 57).

Ассоциация, являясь своего рода сублимацией сознательных и бессознательных процессов, происходящих в сознании человека, и собственно сам ассоциативный процесс, представляющий непроизвольную форму психической активности обучаемых, позволяют обнаружить значительные резервы повышения эффективности процесса обучения иностранному языку. Данные, полученные при использовании ассоциативного эксперимента при изучении лексико-семантической структуры слов - коррелятов в различных языках, дают уникальный наглядный материал о совпадениях и различиях в их семантической структуре и позволяют судить о психологической актуальности тех или иных ЛСВ слов и видов их связей с другими словами для исследуемых групп языков. Они позволяют сопоставлять не только типы отношений между словами, но и судить о степени их значимости для реципиента. Это позволяет строить предположения о вероятности положительного переноса навыков или их интерференции в условиях взаимодействия этих языков при обучении одному из них на базе другого (Там же, с.58). Заметим, что изучение стратегии ассоциативного поведения испытуемых в родном языке и её влияния на второй язык в процессе его обучения является одной из первостепенных задач при обучении иностранным языкам. Изучение же стратегии ассоциативного поведения монолингвов и билингвов позволили более детально установить характер влияния этой стратегии на второй язык и наоборот, и выявить некоторые условия разрушения и генерализации моделей ассоциативных связей при взаимодействии языков в условиях учебного билингвизма (Там же, с.с. 60-61).

Ассоциативные эксперименты помогли установить и тот факт, что характер и интенсивность взаимодействия языков в процессе обучения зависят также от уровня владения вторым языком. Например, при невысоком уровне знания второго языка только наиболее актуальные для родного языка модели связей между словами переносятся на изучаемый второй язык. Т.Ю. Сазоновой и А.Ю. Тягуновой (Сазонова, Тягунова 1996) был проведен пилотажный эксперимент по выявлению специфики идентификации психологической структуры значения английских прилагательных носителями русского языка, находящимися на продвинутом уровне обучения. В задачу исследования входило выявление стратегий идентификации прилагательных информантами и сопоставление полученных результатов анализа с данными исследования И.С. Лачиной (Лачина 1990, 1994), полученным по итогам анализа данных из ассоциативного тезауруса английского языка. Эксперимент выявил следующие идентификационные стратегии: стратегия поиска денотата, стратегия противопоставления, стратегия отнесения к ряду слов, сходных по назначению, морфологическая стратегия, отнесение к ситуации, сходство звуко - буквенного комплекса, автоматизация языковых штампов, актуализация учебного материала прагматическое осмысление. Эксперимент также показал, что идентификация прилагательных в условиях учебного билингвизма протекает несколько иначе. А исследования Лачиной в области межъязыкового сопоставления стратегий идентификации прилагательных носителями разных языков показали, что одной из универсальных стратегий реагирования является противопоставление и отнесение к ряду слов, родственных по значению. По материалам же рассматриваемого эксперимента этого не прослеживается. Ведущей была признана стратегия приписывания признака его потенциальному носителю (или в авторской формулировке “стратегия поиска денотата”). Распространенной стратегией стала и стратегия реагирования по звуко - буквенному комплексу.

В этом плане представляет интерес и работа Е.С. Летягина и В.В. Солдатова, посвященная изучению восприятия русскими студентами английских слов, содержащих латинские морфемы (Летягин, Солдатов 1992). Работа выполнялась с методической целью – выяснить и описать стратегии ассоциирования и опознания незнакомых слов при изучении второго иностранного языка. Стимульный список был составлен из редко встречающихся и не входящих в активный словарный запас студента первого курса факультета иностранных языков английских слов, имеющих латинские корни (35 стимулов). Перед испытуемыми была поставлена задача: в ходе свободного ассоциативного эксперимента отметить, знакомо или нет предъявляемое слово и написать первое, пришедшее в голову слово. Специально подчеркивалось, что ассоциация может возникнуть на любом языке. Время было ограничено, чтобы не допустить длительного обдумывания стимула. Основной результат работы - при восприятии незнакомых слов довольно часто происходит подсознательная ориентация на сходные по звучанию или написанию слова родного языка. Эти ассоциации иногда столь сильны, что приводят к нивелировке испытуемыми орфографических правил родного языка (Летягин, Солдатов 1992, с. 85).

А вот на более продвинутом уровне обучения осуществляется уже обобщение самых типичных для изучаемого языка моделей связей между словами и распространение их на явления не только второго, но и первого языка (Короткова и соав., 1968, с.с. 71-73). И лишь интенсивная, соответствующим образом направленная речевая практика позволяет учащимся четко дифференцировать типичные для каждого из взаимодействующих языков межъязыковые связи и приобрести так называемое “языковое чутье”. В этом случае данные именно ассоциативного эксперимента могут использоваться в качестве индикатора уровня сформированности навыка, что позволяет говорить о реализации одновременно двух функций метода свободных ассоциаций: исследовательской и контролирующей (Залевская 1971, с.62).

В работах Н.Т. Подражанской с помощью САЭ исследовались вопросы словопроизводства в условиях учебного билингвизма (Подражанская 1983, 1984). Они ориентированы на создание методических рекомендаций по изучению английских производных слов в русской аудитории с лицами, овладевающими этим языком как вторым (Подражанская 1984, с.128). В ходе сопоставительного исследования данных ассоциативного тезауруса английского языка (АТНАЯ) и русского ассоциативного словаря (САНРЯ) была подтверждена “декомпозиционная гипотеза о расчлененном отображении слов в лексической памяти и вытекающая из нее гипотеза о конструировании производных единиц при реагировании, предполагающая, что производные слов не извлекаются из лексикона в готовой форме, а как бы создаются заново на основе исходного слова и деривационных правил, которые, как часть языковой способности, активизируются в процессе порождения речи, при переходе к вербальному выражению мысли” (Подражанская 1984, с.134). А результат анализа обратных ассоциативных связей в английском языке показал, что удельный вес словообразовательных реакций уменьшается от ядра лексикона к периферии, и максимальной ассоциативной силой обладают слова, относящиеся к первому слою ядра лексикона (Там же). Следует подчеркнуть, что Н.Т. Подражанская одной из первых использовала при изучении ассоциативного материала данные не только прямого, но и обратного словаря. Практическим результатом этих работ стало создание специального вида упражнений, в основе которых лежит применение ассоциативного метода, выполняющего как контролирующую, так и обучающую функцию. А исследование ассоциативного поведения билингвов на материале литовско-русского, итальянско-русского, англо-русского и польско-русского двуязычия позволило сформулировать определенный ряд лингвистических гипотез (Завьялова 2000, с.88-89).

Во-первых, билингвизм не является результатом перекрещивания двух разноязычных структур, а представляет собой сложный механизм с особыми взаимосвязями элементов и в языковых процессах. Как на первом, так и на втором языке билингва задействованы механизмы, отличные от механизмов в речи монолингва.

Во-вторых, языковые связи в сознании билингва закрепляются в зависимости от языкового опыта, полученного на данном языке, и ассоциативное вербальное поведение билингва зависит и от структуры определенного языка. При влиянии некоторых факторов (например, афатические расстройства речи) в языковых процессах на втором языке проявляется активация правого полушария. Данные предположения были выдвинуты на основе анализа следующих параметров, прослеживаемых по результатам свободного ассоциативного эксперимента:

Ряд упомянутых работ был проведен в рамках сопоставительного подхода, где сравнение полученных результатов осуществлялось с привлечением данных из различных языков (Т.М. Рогожникова, С.В.Лебедева, И.Л. Медведева, Н.В. Соловьева, Н.В. Колодкина, Л.В. Барсук). Следует также упомянуть, что некоторые из приведенных исследований межъязыковых сопоставлений используются при изучении проблем билингвизма и овладения иностранным языком (А.А. Залевская, Т.Ю. Сазонова, А.Ю. Тягунова, Н.Т. Подражанская, Е.С. Летягина, В.В. Солдатов).

В работе М.Л. Корытной и М.Н. Нечаевой основное внимание уделяется проблеме связи слов в индивидуальном сознании (Корытная, Нечаева 1991). Основной вывод исследования – слова, связанные по принципу “и/или”, вызывают друг друга чаще всего (Там же, с.100). В работе также изучались идентификационные стратегии или тактики вербального поведения испытуемых в эксперименте. Авторы считают, что выявленные стратегии свидетельствуют о многослойности значения, в котором с его двойственной природой отражается внешний мир, а также человеческие рефлексии по этому поводу. Это отразилось в актуальности такой стратегии как категоризация, а также в “проявлении” эмоционально-оценочного компонента значения. Был описан и целый ряд идентификационных стратегий, которые используются носителями языка при восприятии слова. Основной принцип работы этих стратегий – “индивид, прежде всего, уясняет или уточняет сам себе смысл воспринимаемого им слова, для чего идентифицируемое слово включается в контекст. Предшествующего опыта человека по линиям языковых и энциклопедических знаний, сопровождаемых некоторыми проявлениями личностного отношения к тому, что названо словом” (Там же, с.106). Слово включается носителем языка в контексте на основе ряда принципов, образующих некую структуру. Слово для носителя языка существует как единство всех взаимопересекающихся связей, благодаря которым происходит выход на индивидуальную картину мира, обеспечивающую взаимопонимание при общении. При этом ассоциативный эксперимент является тем инструментом, который помогает “посмотреть” на небольшой срез “ассоциативного компонента” подлинного “невербального значения”, “которое хранится "за семью печатями" и добраться до которого сам индивид при поиске нужного значения порою не может. Поиск прекращается раньше, и мы получаем в вербальном выражении именно этот "отрезок" значения. Тем не мене суммарный продукт деятельностей индивидуальных сознаний носителей языка позволяет получить некоторую усредненную картину психологической структуры значения – некую вербальную модель невербального феномена значения” (Там же, с.107).

В работах Т.М. Рогожниковой рассматриваются вопросы функционирования и взаимосвязи ассоциативного мира слова и текста (Рогожникова 1991, 1997, 2000). Анализируется проблема устойчивости некоторых ассоциативных связей под жестким влиянием контекста. Автором высказывается ряд крайне необычных и заслуживающих внимания мыслей по самой сути ассоциативных процессов и их связи с сознанием человека. Т.М. Рогожникова полагает, что один из способов “проникновения” в психику человека лежит через изучение ассоциаций (Рогожникова 2000, с.29). В связи с этим проблема взаимоотношения категории “времени” и ассоциации выходит на первый план. “Время измеряется ассоциациями, которые становятся наиважнейшей основой жизни человека. Такая постановка вопроса значительно расширяет диапазон изучения возможностей ассоциаций, включая идею эволюции человеческого сознания” (Там же). И анализ ассоциаций должен начинаться с их классификации.

В диссертационном исследовании Т.М. Рогожниковой разрабатывается психолингвистическая интегративная концепция функционирования полисемантического слова в сознании индивида с увязыванием идеи развития с возможной эволюцией человеческого сознания. По мнению автора, собственные эксперименты и анализ экспериментальных данных убелили её в том, что “информация, находящаяся вне человека, входя в его полевые структуры, формируется в индивидуальное ассоциативное поле человека. Если другие полевые структуры человека не искажены, то ассоциативное поле формируется в заданном пространстве, при этом исправно выполняется строго дозированная перекодировка информации, которую способен принять человек, находящийся на данном этапе развития и в определенном состоянии сознания. Доступ к ассоциативным глубинам подсознания блокируется не только тяжестью работы по возрастанию сознания, но и привычностью передвижения по уже разработанным каналам, когда ассоциативная проекция информации имеет доступ к общему ассоциативному полю и постоянно по этому каналу контактирует с ним” (Рогожникова 1997, с.с.73-74). Т.М. Рогожникова изучает ассоциативные процессы в исследовательской парадигме - “ассоциативный мир слова” (АМС) - “ассоциативный мир текста” (АМТ) - “ассоциативный шторм” - с выходом “на табло сознания” (Рогожникова 91, с.560), В ее концепции АМС представляет динамичную и незамкнутую систему. Основное свойство этой системы – способность отторгать и принимать всё возможное окружение слова – контекстное и внеконтекстное, временное (возрастные группы) и пространственное (горизонтальные дифференциации предметов и явлений окружающего мира и вертикальные подъемы абстракций и обобщений. В этой системы можно обозначить устойчивые части и состояния, однако говорить можно лишь о её относительной устойчивости, ибо процесс ассоциирования – является “процессом “заполнения” свободного пространства, процесс “затопления” свободных зон и участков по мере “возрастания” сознания” (Там же). Всегда может настать момент, когда волны начинают накатываться разбиваться друг об друга. Автор думает, что “накатываясь друг на друга, ассоциативные волны множат энергию своих связей. Оказываясь сцепленными в одной связке и проникая друг в друга, они создают скопление своих “радикальных сил”, …вобравших в себя мощный энергетический запас” (Там же). Отсюда логично следует, что ассоциативный эксперимент можно рассматривать как ассоциативный шторм, во время которого происходит накопление энергии для работы “рефлектирующего психического центра”, причем этой энергией можно управлять (направлять в то русло, которое необходимо заполнить, пример – обучение иностранному языку). По образному выражению самой исследовательницы, такая “ассоциативная” гимнастика стимулирует “кровообращение” мыслительных процессов. Далее такой ассоциативный тренинг выводит “на табло сознания” вербализованный продукт – некий полуфабрикат мысли, направленный вверх – в окно сознания – в объективный мир. При этом прослеживается жестка связь ассоциативных миров и их энергия направлена веером вверх: в горизонтально расширяющиеся и вертикально поднимающиеся пласты объективного мира, воспринимаемого индивидуальным сознанием. Автор полагает, что между уровнями слова и текста нет разрыва, но “есть форсированное уплотнение мысли и её преломление в “рефлектирующем психическом центре”” (Рогожникова 1991, с.51). АМТ также система динамичная. Её существование заключается в постоянном развитии при обязательном его контроле. Это развитие уходит в глубины личностного мира человека и во многом зависит от его собственного опыта, т.е. то, что можно увидеть за текстом, непосредственно связано с личностным опытом. При этом “внутренние ассоциативные миры человека, благодаря взаимному встречному движению, взаимовлиянию, взаимоперетеканию, не распадаются, опираясь в своем постоянном развитии на единство мира” (Рогожникова 1991, с.52). Данная теоретическая модель, по нашему мнению, логично объясняет связь между двумя языковыми уровнями, базируясь на ассоциативном подходе, и представляет собой одно из объяснений функционирования слова в речи и сознании индивида. Более того, рассматриваемая концепция находится на стыке парадигм, т.к. психолингвистическая парадигма исследования речевой деятельности человека достигла той грани, за которой начинается формирование новой научной парадигмы, связывающей идею семантического развития слова с возможной эволюцией человеческого сознания.

Целый ряд работ представителей тверской ассоциативной школы посвящен проблемам идентификации различных частей речи как в русском языке, так и на материалах других языков. Часто работы выполнялись в сопоставительном ключе.

В работе Л.В. Барсук исследуются особенности идентификации значений широкозначных слов – существительных (Барсук 1991а, 1991б). Л.В. Барсук при идентификации имени существительного выделяет три основные идентификационные стратегии - субординантная (т.е. идентификация значения через гопонимы (субординаты) (animal – dog, cat)), описательная (значение определяется через признаки соответствующего объекта (food – good)) и координационная (идентифицирует значение через координированные члены (man-woman)) (Барсук 1991а, с.54). Существуют и второстепенные стратегии (звуко-буквенные аналогии, моторные реакции и прочее). При межъязыковом сопоставлении (анализировались ассоциативные материалы, полученные в 13 языках, причем проводился не только их качественный анализ, но и статистическая обработка данных) было установлена достаточна высокая степень совпадения особенностей идентификации аналогичных понятий у носителей исследуемых языков (Барсук 1991а, с.60).

И.С. Лачина пристальное внимание уделяет проблемам стратегии идентификации имени прилагательного (Лачина, 1991, 1993). Один из основных инструментов исследования – ассоциативный эксперимент. И.С. Лачина выделяет 6 основных стратегий идентификации прилагательных: противопоставление (большой – маленький), отнесение к определенной категории (чистый – светлый), отнесение к денотату (большой – дом), сравнение с эталоном (белый - как мел), отнесение к ситуации (белый – смерть) и эксплицитное разъяснение или развертывание прессупозиций (милый – что-то хорошее). Помимо этих шести описанных стратегий автор допускает мысль и о существовании и других идентификационных стратегий, которые попросту не проявились на данном ассоциативном материале (Лачина 1989, с.57). Особый интерес представляет проведенный И.С. Лачиной анализ обратных ассоциаций ряда русских и английских прилагательных (Лачина 1991, 1993). Анализ “обратных” ассоциаций позволяет изучить поля других слов, на которые слово-стимул является реакцией, т.е. мы сталкиваемся с ситуацией, когда “определенный ряд слов идентифицируется на психологическом уровне при помощи данного слова-реакции” (Лачина 1989, с.69). По образному выражению И.С. Лачиной, мы имеем дело со “вторым” компонентом речевой ситуации, только в свернутом, “закодированном виде” (Там же). С помощью данных обратного ассоциативного словаря исследовательница пытается ответить на такие вопросы:

absent – NOWHERE, bad - GOOD FOR NothinG, definite-CERTAINTY (5) (Лачина 1991, с.70).

По описанным стратегиям становится понятным, что идентификация прилагательных и их способность идентифицировать различные части речи реализуется посредством одних и тех же стратегий. Интересно, что стратегия отнесения к категории и приведение примеров той или иной категории в отличие от существительных не актуальны при идентификации имени прилагательного. Автор склонна объяснять это отсутствием иерархического строения в психологической структуре прилагательного или актуализацией только одного уровня этого сравнения (Лачина 1991, с.70-71). И.С. Лачина также установила, что самым большим количеством обратных связей обладают прилагательные, принадлежащие к ядру лексикона человека (good, bad, nice, green, white), а ведущими стратегиями идентификации являются стратегия противопоставления (самая частотная) и стратегия отнесения к ряду слов, сходных по значению (Там же).

В работах С.О. Сабитовой изучались стратегии идентификации топонимов на материале русского и английского языков (Сабитова 1991). Список стимульных слов состоял из 7 топонимических групп (административные хоронимы, астионимы, потамонимы, оронимы, инсулонимы, макротопонимы и урбанонимы). Эксперимент показал, что чаще на имя существительное – топоним и - реакция тоже существительное (82%), затем прилагательное (13%), наречия и служебные части речи (3,5%), и крайне редко испытуемые реагируют глаголом (0,8%), причем данная закономерность не зависит от языка (Сабитова 1991, с.87). Одной из основополагающих стратегий идентификаций топонимов является стратегия отнесения к категории (Америка – материк, Вестминстер – аббатство и прочее). Восприятие всех топонимических единиц сопровождается их эмоционально-оценочным маркированием (Сахалин – мрачно, пустынность, холодно, Украина – чужой).

В работе Е.Ю. Мягковой исследуется значение заимствованных слов в сознании носителей русского языка (Мягкова 1996). Работа выполнялась с методической целью – оптимизация курса научно-технического перевода с английского языка. В результате проведения эксперимента выяснилось, что уровень образования влияет на восприятие заимствованных слов и их идентификацию в сознании испытуемых (информантами были студенты первых курсов Курского педагогического университета, а также аспиранты и соискатели этого же вуза). Соискатели и аспиранты в качестве реакции чаще давали перевод слова или его синоним, разброс же студенческих реакций был гораздо шире и разнообразие, т.е. было установлено, что уровень образования (возможно, и возраст?) влияет на вариативность в стратегиях ассоциативного поведения таким несколько неожиданным образом.

Внимание Н.В. Соловьевой привлекло изучение эмпирического компонента психологической структуры значения глагола (Соловьева 1988, 1989, 1991). Глаголы как часть речи гораздо реже выступают в качестве стимульных слов нежели имена существительные или прилагательные. В её экспериментах при исследовании реакций предпринималась попытка их соотнесения с глубинными падежами в концептуальных рамках теории Ч. Филмора (Филмор 1983). После группировки ассоциатов по глубинным падежам оставалось значительное количество реакций, выраженных разными частями речи, словосочетаниями и предложениями. Реакции - глаголы были расквалифицированы на группы симиляров, оппозитивов и прочих глаголов. Выделялась также группа наречных словосочетаний, оценочных, метаязыковых, тематических реакций и прочее (подробно вопрос классификационных оснований будет обсуждаться дальше). Опираясь на идею “глубинных падежей” Ч. Филмора Н.В. Соловьева установила, что для глаголов перемещения в пространстве наиболее ярко выражается локативный падеж, для глаголов умственной деятельности, чувств – объектив и датив, для глаголов, описывающих изменения и переход из одного состояния в другое, важную роль играет глубинный падеж, выражающий понятие “время”. Для всех глаголов (81 единица) были построены семантографы, выражающие процентное соотношение реакций в каждой из групп. Было установлено, что при идентификации глаголов основную роль играют три глубинных падежа: локатив, объектив и датив. Большинство глаголов идентифицируется через один ведущий падеж, воспроизводящий в памяти человека всю ситуацию. При этом выявление основного падежа, по которому разграничиваются значения слов, предоставляет возможность рассквалифицировать глаголы по тем же самым группам, которые выделяются и в традиционной лингвистической парадигме (глаголы движения, коммуникации, речемыслительной и психической деятельности,  и прочее). Помимо этого, анализ распределения реакций по падежам, позволяет выделять и “группы глаголов со сходными падежными рамками” (Соловьева 1989, с.36). Эта тенденция усиливается в случаях антонимии и синонимии, причем Н.В. Соловьевой при такой техники анализа были выделены глагольные пары, которые не зафиксированы в традиционных синонимических или антонимических словарях (пойти – вернуться (оппозитив), покупать – достать (симиляр)). Распределение реакций по глубинным падежам позволяет выделить наиболее типичные ситуации, связанные с действием, описываемым определенным глаголом (встретить – друга, на вокзале, поезд; уехать – на поезде, к родным, далеко, на каникулы). Обобщая результаты своих исследований, Н.В. Соловьева приходит к мысли, что предметное значения характерно не только для существительных, но и для других частей речи, если их значение можно свести к некоторому чувственному образу объекта и шире - к ситуации, в которой производится действие с этим объектом. Предметное значение в различной степени выражено в семантической структуре абстрактных и конкретных слов. Последние быстрее вызывают мысленный образ, находящий отражение в ассоциативном эксперименте благодаря реакциям, описывающим какой-либо элемент ситуации, например объект, на которое направлено действие. Глаголы с более абстрактным значением также способны вызывать сенсорный образ, но в этом случае процесс происходит поступенчато. Один из промежуточных этапов включает идентификацию таких глаголов через глаголы, имеющие более конкретное значение (это могут быть реакции но смежности, по сходству или различию, ассоциации, конкретизирующие значение исходного глагола через гипонимы). Обязательным компонентом процесса идентификации слова является операция сравнения (Там же 1989, с.40-41). По каждому глаголу исследовательница составила перечень слов, сходных и противоположных по значению глаголу-стимулу. При этом исследование рельефности того или иного глубинного падежа позволило разработать новые принципы классификационной основы глаголов.

В последствие Н.В. Соловьева провела в сопоставительном ракурсе изучение общих и частных особенностей ассоциирования на нескольких глаголов в русском языке (любить, желать, смотреть) и их коррелятов в украинском, белорусском и латышском языках. Основной итог работы - в разных языках (но, при этом принадлежащих к славянской группе) наблюдаются сходные стратегии ассоциирования. Реакции в этих языках могут быть отнесены к одним и тем же категориям. Глаголы сходным образом в разных языках актуализируют различные элементы ситуации, хотя при этом присутствует национально-культурная специфика (Там же, с.62).

Исследуя же ассоциативные поля, полученные как на глаголы, так и на другие части речи, Н.В. Соловьева полагает, что глагол-стимул актуализирует больше моделей ассоциирования, чем другие части речи (Там же).

В работе Т.Г. Родионовой также в качестве стимульных слов были отобраны глаголы, только глаголы, недавно вошедшие в лексический состав русского языка, т.е. глаголы – неологизмы (Родионова 1991). Стимульный материал состоял из 50 единиц. С помощью САЭ изучалась степень их “опознавания и понятности” информантами. Параллельно в исследовании осуществлялся и сопоставительный анализ с данными С.И. Тогоевой, проводившей аналогичные эксперименты с неологизмами - существительными (Тогоева 1988, 1989). Т.Г. Родионова установила, что глаголы опознаются гораздо реже существительных. Ассоциативные реакции и субъективные дефиниции глаголов практически не совпадают. Часто даются не одиночные реакции, а описательные характеристики значений предъявляемых глаголов (Родионова 1991, с.84).

Вообще, тема идентификации словесных новообразований с использованием специально разработанного комплекса экспериментальных методик и процедур занимает одно из приоритетных мест в работах тверской школы (Залевская 1990; Родионова 1994; Сазонова 1993; Тогоева 1989, 1991, 1996). Работы в данном направлении исходят из предпосылки, что при встрече с новым словом (как и при встрече с незнакомым словом изучаемого иностранного языка) процессы его идентификации несколько замедляются и позволяют эксплицировать используемые носителями языка стратегии и опорные элементы, не только не осознаваемые в условиях естественного речевого общения, но и не выявляемые в других экспериментальных ситуациях.

Так, С.И. Тогоева изучала особенности идентификации словесных новообразований – существительных (Тогоева 1988, 1989, 1990, 1996). Следует заметить, что при выявлении особенностей идентификации словесных новообразований индивидом используется несколько экспериментальных процедур, одна из которых – метод свободных ассоциаций. С.И. Тогоева, используя несколько таких процедур (опознавание, шкалирование и свободный ассоциативный эксперимент), пришла к такому заключению. В целом процесс идентификации значения новообразования неоднороден, в большинстве случаев он проходит многоступенчато и представляет собой реализацию различных идентификационных моделей – стратегий восприятия слова (Тогоева 1988, с.52). Интересно, что все “задействованные” в эксперименте новообразования – стимулы вызвали словесные реакции, хотя данные других методик четко показывали, что некоторые стимулы – новообразования практически не опознаются индивидом. Анализ ассоциаций позволил определить ряд идентификационных моделей, “которые суммарно отражают пути конкретной реализации стратегий восприятия значения новообразования индивидом” (Тогоева 1988, с.48). С.И. Тогоева выделила и описала такие модели:

Система таких идентификационных моделей достаточно гибкая и зависит от ряда факторов, таких как время, языковая компетенция испытуемых, особенности самого стимульного материала. К сожалению, автор исследования подробно не останавливается на том, как ею было зафиксировано и изучено влияние этих факторов на вербальное поведение, что было бы интересно. По мнению С.И. Тогоевой, совмещение идентификационных моделей является результатом наложения когнитивного, эмоционального и языкового контекстов функционирования слова в индивидуальном сознании. Один из основных выводов - в человеческом сознании слово и объективированное в нем знание не разделяются, вследствие чего человек субъективно опознает как знакомое не встречавшееся ему ранее слово, если явление, которое обозначает данное новообразование, человеку уже известно (Тогоева 1988, с.52). С.И. Тогоева изучала и восприятие русских новообразований людьми, для которых русский является вторым иностранным языком (Тогоева 1996). Она выяснила, что предъявленные словесные новообразования в 50% процентах вызывали отказ от ассоциирования (в русской группе испытуемых этого не разу зафиксировано не было). Одной из самых распространенных стратегий реагирование было прямое переложение слов - стимулов на английский язык (минималист – minimalist, сверхзона – upperzone, пьянклуб – drinkclub). Делать же какие - либо обобщения и окончательные выводы покамест рано, т.к. мощность выборки испытуемых составила всего 5 человек. Однако это направление является перспективным как в плане разработки методики проведения САЭ, так и в исследовательских целях.

Т.Ю. Сазоновой (Сазонова 1991, 2000) изучала способы идентификации новообразований - прилагательных, отобранных по словарю-справочнику "Новое в русской лексике" (1989). Общий ход экспериментов во многом напоминал процедуру, используемую С.И. Тогоевой при изучении новообразований – существительных. Опыты Сазоновой показало, что обращение к новому слову как средству экспликации неосознаваемых процессов его идентификации дает богатый экспериментальный материал, по которому можно проследить многообразие опорных элементов и стратегий, обеспечивающих доступ к хранящимся в памяти человека языковым и энциклопедическим знаниям, а также субъективным переживаниям (Сазонова 2000, с.20). Т.Ю. Сазонова при разработке процедуры анализа данных исходила из того, что материалы разных заданий эксперимента отражают различные этапы работы со словом, т.е. различные уровни его идентификации, и позволяют проследить разнообразные опорные элементы, используемые носителями языка в многоэтапном процессе идентификации слова. Опыт же работы в ассоциативном эксперименте показал, что уже после третьего - четвертого стимула испытуемые вырабатывают индивидуальную стратегию реагирования, что явно прослеживалось при “вертикальном” сканировании экспериментальных бланков. Поэтому более эффективно было предпринять суммарный анализ всех экспериментальных данных, что дало возможность построить для каждого исследуемого прилагательного единое поле данных, интегрирующее все выявленные опорные элементы и модели связей между исследуемым словом и полученными ответами информантов. В итоге для каждого слова были построены интегративные поля данных, отражающие все идентификационные стратегии, модели связей единиц ментального лексикона и приоритетные опоры идентификации слов (формальные и семантические). Такой подход позволил лучше проанализировать и обобщить наблюдаемые явления. Т. Ю. Сазонова выделила две основные стратегии идентификации новых прилагательных носителями русского языка в зависимости от характера опоры, мотивировавшей идентификацию стимула: стратегию опоры на формальные мотивирующие элементы и стратегию опоры на ситуацию. Эти стратегии реализуются в следующих моделях идентификации: опознание мотивирующего слова и/или основы стимула, опознание словообразовательной модели стимула, приписывание признака его потенциальному носителю, прямая дефиниция значения стимула, конкретизация стимула через синоним/симиляр, реакция по сходству звукобуквенного комплекса, прагматическое осмысление, реакция координированным членом категории, отказ от реакции (Сазонова 2000, с.20-21). Выявление специфики идентификации прилагательных как слов, принадлежащих к определенной части речи, осуществлялось при сопоставлении с данными экспериментальных исследований стратегий идентификации новообразований - существительных (Тогоева 1989) и неологизмов - глаголов (Родионова 1991, 1994). Особенности идентификации новых прилагательных по сравнению с узуальными единицами рассматривались в сопоставлении с экспериментальными данными, полученными в работах И.С. Лачиной (1989, 1993).

С целью выявления особенностей идентификации прилагательных группами информантов, принадлежащих к различным культурам, было предпринято экспериментальное исследование процесса идентификации прилагательных английского языка русскоязычными испытуемыми, изучающими английский в качестве иностранного и находящимися на продвинутом этапе изучения языка (Сазонова, Тягунова 1996). Проводилось и сравнение с данными ассоциативного тезауруса английского языка Киша (АТНАЯ).

Сопоставительный анализ, проведенный на материалах английского, белорусского, венгерского, киргизского, латышского, русского и украинского языков, позволил автору описать и формализовать как универсальность стратегий и моделей идентификации слова, так и их специфичность. Кроме того, межкультурные сопоставления экспериментального материала и ассоциативных норм различных языков помогли выявить национально-культурную специфику процессов идентификации слова, а также исследовать образы, послужившие опорой для идентификации в условиях различных языков и культур (Сазонова 2000, с.22).

Довольно успешно ассоциативный эксперимент используется при изучении явлений синонимии и антонимии (Виноградова 1981, Маслова 1981, Медведева 1981, 1989, 1991). Здесь используются, как правило, две его разновидности: свободный и направленный. Именно использование ассоциативных методик позволило выявить субъективные синонимы и антонимы, не регистрируемые обычными лингвистическими словарями. Интересен вывод и об асимметрии противопоставлений, где под асимметрией понимается неравноценность или неравнозначность членов противопоставлений, при которой один из членов пары способен вызывать более разнообразные ассоциаты (т.е. один из антонимов оказывается богаче другого (Маслова 1981, с.64). Эти исследования также выполняются как на внутриязыковом, так и на межъязыковом ассоциативном материале. Теоретический результат, полученный при исследовании ряда языков, позволил авторам утверждать, что в сознании человека имеется некая система понятий, хранящихся парами и определяемых друг через друга. К этим понятиям сводятся отношения между огромным числом предметом и явлений окружающего мира, которые приходится сопоставлять, сравнивать, различать. Поэтому практически все антонимы и большинство “и/или ассоциаций” сводимы к этим базовым понятиям (Медведева 1981, с.79).

Интересные работы были проведены и на ассоциативном материале онтогенеза. Были изучены особенности детского ассоциативного поведения и система факторов, оказывающих на него влияние (Береснева, Гасица, Кожухова, Николаенко, Уфимцева). Составлены ассоциативный словарь ребенка 3-7 лет и частотный словарь корней в ассоциативном тезаурусе ребенка дошкольного возраста (Соколова).

В диссертационном исследовании Н.В. Гасицы проводился анализ ассоциативных структур полей, полученных от 160 стимульных слов (существительных, прилагательных и глаголов), у мальчиков и девочек из трех возрастных групп (4-5 лет, 6-7 лет и 6-8 лет) (Гасица 1990). Всего в эксперименте участвовало 920 детей. Возраст испытуемых от 4 до 8 лет был выбран неслучайно, т.к. именно в этом возрасте интенсивно происходит процесс формирования значений. Как полагает Н.В. Гасица, сама обстановка проведения свободного ассоциативного эксперимента является для детей такого возраста довольно гибкой и свободной. САЭ не предполагает установки ни на решение познавательной задачи, ни на общение с экспериментатором, что увеличивает валидность полученных данных. Гипотетично исследовательница определила, что в выявленных в эксперименте связях проявляется как когнитивный, так и коммуникативный аспект значения слова. Задача же экспериментатора состоит в том, “чтобы определить, какой аспект в функционировании языкового знака (слова) в сознании и деятельности ребенка и в какой мере обнаружится в результатах ассоциативного эксперимента” (Гасица 1990, с.62). На ассоциативной материале онтогенеза, по мнению Н.В. Гасицы, определить сущность ассоциативной связи оказывается проще, т.к. механизмы ассоциирования детей в гораздо большей мере обнажены и прозрачны (Там же, с.62). Исследование ассоциативной структуры значения слова Н.В. Гасица считает необходимым проводить через анализ стратегий ассоциативного поведения, используемого ребенком в эксперименте, и структуры самого ассоциативного поля. На основе анализа ассоциативных полей и стратегий испытуемых возможно выделение двух принципиально разных типов ассоциаций – ассоциаций, имеющих когнитивную направленность, и ассоциаций, имеющих коммуникативную направленность. Экстраполяция данных, полученных на ассоциативном материале онтогенеза, на лексикон индивида, позволили Н.А. Гасице утверждать, что лексикон представляет собой компонент языковой способности. В нем возможно выделение различных аспектов и он может иметь различную направленности в зависимости от того, какую задачу он решает. Лексикон может выступать и как словарь дескрипторов, обеспечивающий доступ к информационной базе человека. В этом случае исследование лексикона предоставляет возможность выхода на когнитивные структуры. Лексикон выступает как некий промежуточный уровень между собственно языковым и когнитивным значением. Если же лексикон включается в процессы коммуникации, то он становится своего рода операционной системой, функциональным блоком языковой способности, “работающим” при порождении речи. И, в конечном счете, лексикон представляет собой как бы автономный раздел знания, а именно языковое знание, отражение в голове человека языковой системы, языкового стандарта. Такая разнонаправленность лексикона должна учитываться при анализе данных ассоциативного эксперимента (Там же, с.с.141-143).

В работах Н.И. Бересневой, и, в частности, в её статье “Доминанты образа мира современного русского ребенка” по данным обратного словаря ассоциативного тезауруса современного русского языка  и словника детских ассоциаций (Береснева, Дубровская, Овчинникова 1995) проводится сопоставительный анализ ассоциативных картин мира взрослого и ребенка. В работе содержится качественный и количественный анализ ядра языкового сознания (самых частотных реакций по реагированиям на список стимульных слов) и выявляется круг понятий, наиболее существенных для языкового сознания, т.е. входящих в ядро внутреннего лексикона. Анализ данных выявил различия в приоритетности понятий у взрослых и детей и привел автора квыводу, что, во-первых, ряд понятий “взрослой” картины мира уже усвоен ребенком к 10 годам. Во-вторых, у детей существует ряд специфических понятий, свойственных только детской картине мира – мама, папа, кошка, игра, играть, школа и др. В-третьих, за одним и тем же словом у взрослых и детей скрывается разное содержание. Внешнее совпадение понятия не говорит ещё об одинаковом его наполнении. В-четвертых, детское ассоциативное поведение отличается как бы большей ситуативностью, т.к. значительный процент реакций в детских ассоциативных экспериментах занимают реакции описывающие собственно обстановку его проведения, например: ручка, пенал, доска, парта (там же 1998, с.171).

В работе Л.А. Дубровской, И.Г. Овчинниковой и Е.Г. Пенягина сопоставляются возрастные изменения в наивной и научной картине мира у детей в возрасте от шести до десяти лет (1998). Одним из инструментов исследования также стал САЭ. Полученные данные выявили большую динамику научного блока картины мира по сравнению с наивной и приоритет развития информационной базы в научном блоке картины мира над процедурными знаниями (Дубровская, Овчинникова, Пенягин 1998, с.185). Под картиной мира авторами исследования понимается интегральный образ реальности в сознании человека. Человек в норме переживает картину мира как единое образование, в котором выделяются “научный” и “наивный” блоки. Эти блоки могут быть охарактеризованы как собственно входящей в них информацией, так и процедурными знаниями, т.е. специфическими способами отбора и переработки информации (Там же, с. 175).

В диссертационном исследовании Н.И. Бересневой по данным ассоциативного эксперимента строится модель внутреннего лексикона в позднем онтогенезе (Береснева 1997). В ходе анализа данных были определены некоторые общие закономерности, характеризующие внутренний лексикон младшего школьника, его картину мира. У детей данного возраста уже являются устойчивыми представления о лексико-грамматических классах слов. Принадлежность слова к тому или иному классу предопределяет способы установления ассоциативной взаимосвязи. Детские реакции во многом предопределяются тем, к какой части речи относится стимульное слово. Принадлежность слова к определенной части речи является как бы связующим звеном между языком и сознанием в процессе порождения высказывания. Части речи – это существующая удобная классификация слов при их хранении в памяти, которая облегчает практическое использование слов и отражает их существенные функциональные свойства. Семантические связи стимула являются производными от их принадлежности к лексико-грамматическому классу. Перестройка внутреннего лексикона происходит с точки зрения как формальных, так и семантических отношений: реакции, отражающие ситуацию, заменяются на реакции, отражающие семантику. Как полагает Н.И. Береснева, к 10 годам по всей видимости у ребенка в целом уже сформировано адекватное “взрослому” представление о значении слова и его значимости во внутреннем лексиконе. В связи с этим актуализируется роль слова как психического орудия систематизации знаний о мире – оно начинает выступать знаком типичной ситуации. Во внутреннем лексиконе отражается и процесс социализации детей и на первый план выступает что-то ставшее личностно-значимым, то, что ребенок освоил на своем собственном опыте. Н.И. Бересневой обнаружены и различия во внутреннем лексиконе, связанные с полом ребенка. Установлено, что для внутреннего лексикона девочек более важны отношения системного характера, структурные взаимосвязи слов как единиц языковой системы, для мальчиков же оказывается более адекватным актуальные внешние, формальные отношения: созвучия, рифмы. Половая дифференциация в рамках семантических отношений во внутреннем лексиконе рассматривалась для реакций с национально-культурной коннотацией. Отмечено, что у мальчиков среди реакций этого типа преобладают реакции, обусловленные влиянием массовой культуры, а девочки дают чаще реакции, связанные с фольклором. Реакции девочек гораздо более предсказуемы и языковая норма в этом возрасте девочками усваивается лучше, следовательно, устройство и функционирование внутреннего лексикона девочек более похоже на устройство и функционирование его у взрослого, т.е. девочки быстрее осваивают языковые нормы взрослых. Анализ ассоциаций позволил определить некоторые особенности детской картины мира: выделены слова, входящие в ядро внутреннего лексикона (хороший, друг, красивый, большой, холодный, мама, человек и др.). Установлено также преобладание существительных и прилагательных, языковых единиц с положительной коннотацией. Выделены фрагменты, актуальные для детской картины мира: школа, игра, природа, человек, дом, перемещение в пространстве, работа, звуковосприятие и звукопроизводство, межличностные отношения (Там же, с.с. 177-189).

Изучалось и влияние эмоционально значимых стимулов на семантический состав вербальных ассоциации у детей четырех - пяти лет и младших школьников (Пахомова 2000, с.182). В свободном ассоциативном эксперименте были обнаружены достоверные различия в семантическом составе ассоциатов у детей дошкольного и младшего школьного возраста. Например, с возрастом уменьшается количество “неадекватных” реакций, количество положительно окрашенных реакций и увеличивается индифферентность реакций. С возрастом наблюдается и расслоение парадигматических реакций в ответ на наиболее эмоционально значимые для них стимулы, а именно на отрицательные стимулы в ответах преобладают синонимы, а на положительные – антонимы. Автор склонна объяснять этот факт с позиций формирования межполушарной асимметрии детского мозга.

Представляет определенный интерес и исследование Н.Е. Кожуховой, изучившей онтогенез вербальных ассоциативных структур глаголов движения (Кожухова 1991). В нём показано, что появление ассоциаций и их объединение в доминирующие ветви в структуре ассоциативного поля глаголов передвижения связано с объективными условиями функционирования выделяемых семантических отношений в сознании информантов. Длительность функционирования ветви в качестве доминанты зависит от возможности развивать ею два типа связей: наглядно-действенного и относительного. Развитие ассоциаций по формально-семантической модели, преобладающей на всех возрастных срезах, наблюдается в большинстве случаев (Там же, с. 12-13).

Предметом исследования Т.В. Соколовой стал ассоциативный словарь ребенка как специфическое смысловое пространство, отражающее, по мнению его автора, формирование общей (энциклопедической) и языковой (семантической и грамматической) компетенции ребенка 3-6 лет. Тезаурус, собранный Т.В. Соколовой, состоит из двух частей – прямого и обратного словарей. Общее количество реакций насчитывает 35 574 единиц, дифференцированных по полу и возрасту (Соколова 1996). В рамках этой работы была создана база данных детского ассоциативного поведения и на её основе произведено квантитативно - системное описание детского тезауруса как функционирующей системы. Т.В. Соколова описала механизмы ассоциирования и ассоциативного распределения (“совокупности реакций на полученный вербальный стимул, обозначающий данный предмет” (Соколова 1999, с.45)).

В результате составления ассоциативного детского тезауруса и анализа его данных автор исследования пришла к таким выводам: “Приоритетные позиции в ассоциативном тезаурусе ребенка 3-6 лет занимают специфические концепты детства - молчание как концепт нулевого содержания и выражения, негатор как концепт отрицания, реализующий речемыслительную операцию по выделению и противопоставлению слова-стимула в семантической системе. Центром вербальной ассоциативной сети ребенка дошкольного возраста выступает концепт “играть”, являющийся своеобразной точкой отсчета для всего окружающего в данном возрасте. Сравнение данных тезауруса с материалами АТСРЯ показало, что “ядро русского языкового сознания” (человек – дом – хорошо – большой - говорить) формируется на самых ранних этапах становления семантической системы, составляет ядро внутреннего лексикона ребенка, отражаясь в наиболее частотных детских реакциях.

Механизм ассоциирования в онтогенезе от 3 до 6 лет формируется в совокупности двух моделей - собственно семантического и до-семантического ассоциирования, последняя на данном этапе развития носит регулярный и продуктивный характер. Семантические отношения в составе тезауруса развиваются за счет сокращения дейктического обобщенно-указательного способа номинации и роста собственно номинативного типа ассоциирования. Ведущими способами семантического ассоциирования следует считать синтагматические и тематические ассоциации, системообразующей категорией при ассоциировании следует признать категорию предметности, выраженную именем существительным.

Ассоциативный тезаурус ребенка представляет собой структурное образование, в котором происходит формирование ядра: его составляют наиболее частотные квантитативно сильные единицы - их 54, они эксплицируются в 11099 реакциях, что составляет около половины массива реакций - яркое свидетельство факта, что внимание ребенка направлено на актуализацию данных единиц, на номинацию этими единицами окружающего мира - т.е. ребенок реализует деривационные возможности данных единиц, осваивает способы общей и частной категоризации явлений действительности - свидетельство формирования и становления грамматической компетенции.

Ядро ассоциативного тезауруса ребенка функционально оказывается несколько смещенным - за счет единиц (их количество 755), осваиваемых ребенком, что представляет основную стратегию языкового развития ребенка на данном этапе - расширение его энциклопедической компетенции.

Представление ребенка рассматривается через содержание, структуру и модель ассоциативного распределения. Выявлено, что содержание представления трехчленно, в него входят: “конвенциональное” ядро, специфическое смысловое поле ребенка, регулируемое сферой обитания ребенка и индивидуальное поле. Структурирование ассоциативного распределения носит генетически универсальный характер. Модель ассоциативного распределения трехчленна:

первый, квантитативно сильный (2/3 от числа ответов), блок занимает семантическое ассоциирование, два других блока (в совокупности 1/3 ответов) представляют до-семантические факторы формирования механизма ассоциирования.

Таким образом, ассоциативный тезаурус ребенка 3-6 лет в работе Т.В. Соколовой описан:

 - как семантическая система, представляющая специфическое смысловое пространство, в котором эксплицируется языковая “наивная” картина мира ребенка, “образ мира”, каким он видится ребенку в этом возрасте;

- в механизме ассоциирования, особенностью которого на данном этапе онтогенеза является большой удельный вес до-семантичеекого ассоциирования;

- как структурное образование, в котором различными методами описаны: ядро и периферия вербальной системы ребенка, динамика формирования энциклопедической и языковой компетенции ребенка и проиндексированы их онтогенетические характеристики, закономерности построения ассоциативного распределения - его содержание, структура, модель”. (Соколова 1999, с.с.59-60).

В диссертационном исследовании Г.И. Николаенко “Онтогенез системных связей в лексике” впервые детское ассоциативное поведение изучается в сопоставительном плане на материале двух родственных языков – русского и белорусского (Николаенко 1979). В сопоставительном плане изучалась динамика влияния возрастного фактора на ассоциативное поведение информантов. Эксперимент показал устойчиво сохраняющиеся у информантов всех обследованных возрастов (в эксперименте участвовало три возрастных категории школьников (прим. автор.)) закономерности в организации ассоциативных структур, которые, по всей видимости, составляют ядро ассоциативной системы любого языка. Выявлены общие характеристики вербального ассоциирования носителей русского и белорусского языков, что, по мнению автора, является доказательством близости этих двух языков (Николаенко 1979, с.4). Так, исследование зафиксировало наличие как в русской, так и белорусской лексике особенностей системных связей, которые могут быть обусловлены возрастным фактором. Это отразилось в количественных характеристиках основных направлений ассоциирования, различиях в актуализации отдельных семантических связей в биноме “стимул-ассоциация”, изменением ширины спектра ассоциаций. Становление ассоциативных структур лексики обследованных школьников носило гетерогенный характер. Изменение одних групп выделенных показателей происходило постепенно, трансформация других, наиболее многочисленных, протекало скачкообразно. Постепенно, от одной возрастной группы к другой, трансформировалась наполняемость участка ассоциаций - обстоятельств, полученных в ответ на стимулы глаголы (эксперимент на материале русского языка), величина ветви реминисцентных реакций (эксперимент на материале русского и белорусского языков), наполнение участка реакций, обозначающих часть целого (эксперимент на материале белорусского языка), количество реакций, обозначающих положительные и отрицательные качества названных стимулом предметов, их величину (эксперимент на материале русского и белорусского языков) и прочее. Скачкообразно изменялись количество ассоциатов, формирующих ветвь названий подобных предметов, ветвь реакций-антонимов, реакций-синонимов, реакций-определений (эксперимент на материале русского и белорусского языков). Самые большие различия в онтогенезе ассоциативных структур наблюдаются между данными, полученными от первоклассников, и данными других возрастных групп. Наряду с изменением удельного веса того или иного вида семантической связи в биноме “стимул-ассоциация” от возраста к возрасту информантов менялась ширина спектров реакций, отражающих эти связи. И изменение ширины спектров не зависело от величины участков реакций. Это позволило сделать вывод, что ширина спектра ассоциатов формируется под влиянием двух факторов: развития образности языка и его стандартизации. Эксперимент показал, что спектры подавляющего большинства выделенных участков ассоциативных полей оказались менее распространенными у младшей группы испытуемых как русских, так и белорусов, но четко выраженной тенденции к увеличению или уменьшению разнообразия реакций выявлено не было. Процесс стандартизации языка четко проявился в соотношении числа реакций, обозначающих возможные и типичные признаки предметов, носителей признаков, действия предметов, объекты действия, т.е. “типичные” ассоциаты приближаются к речевым стандартам. Николаенко считает, что изменения характера семантических связей в реакциях информантов разновозрастных групп определяются влиянием целого спектра факторов, и в каждом случае они должны особо рассматриваться. При этом необходимо учитывать, что величина той или иной ветви ассоциатов в подавляющем большинстве случаев прямо зависит от колебаний наибольших участков составляющих эту ветвь реакций в ассоциативных полях отдельных стимулов. Параллельно с отражением становления семантических связей между словами, полученные данные позволили зафиксировать изменения активности таких связей внутри отдельных слов. Опыт показал, например, что носители языка, прежде всего, осознают те значения полисемантического слова, которые отражают непосредственно воспринимаемую ими (носителями) действительность: земля – почва, хлеб – пища, горький – вкус. Помимо отражения онтогенеза семантических связей, можно говорить и о влиянии возрастного фактора на становление других видов системных отношений в лексике. Эксперимент показал предпочтение информантов младшего школьного возраста давать словообразовательные реакции, зафиксировал изменение в пропорции между синтагматическими и парадигматическими реакциями в зависимости от возраста, установил, что при синтагматическом типе реагирование с возрастом существенно изменяется соотношение различных видов синтаксической связи. Изменяется также зависимость морфологической выраженности ассоциата от принадлежности исходных слов к той или иной части речи. Возраст влиял существенно и на частотные показатели встречаемости реакций в ядре ассоциативного поля.

На характер сходств и расхождений в ассоциативных реакциях информантов различных возрастных групп как в русском, так и в белорусском языках сказываются свойства предложенных в качестве стимула слов, в частности, их грамматические и семантические характеристики, что подтверждает предположение Н.В. Уфимцевой о том, что грамматическая форма стимула вносит определенные коррективы в систему ассоциатов (Уфимцева 1977). Подтвердились также гипотезы о меньшем влиянии разных грамматических форм стимула в парадигматической части ассоциативных полей и большем – в синтагматической (Клименко 1978) и о влиянии на характер ассоциативных связей и семантических особенностей слов – стимулов (Уфимцева 1977).

В ходе исследования были выявлены особенности ассоциативных структур лексики испытуемых одного и того же возраста, независящие от их языковой принадлежности. По мнению Г.И. Николаенко, существование общих свойств такого рода хотя и создает определенные предпосылки для возможной интерпретации их как фактов, обусловленных именно возрастом, однако данные, полученные на материале столь близких языков как русский и белорусский, не дают достаточно оснований для утверждения о наличии универсальных, связанных с возрастом носителей языка особенностей ассоциативных структур лексики, и нуждаются в тщательном сопоставлении с результатами однотипных исследований на материале других языков.

И одним из самых интересных моментов исследования (и практически уникальном на материале онтогенеза) является проведенный Г.И. Николаенко сопоставительный анализ данных, полученных в результате своего собственного опыта на белорусском и русском языках, с данными, полученными на материале английского, немецкого, словацкого и французского языков.

В ходе сопоставления выборок разноязычных популяций ряд уже установленных особенностей эволюции ассоциативных структур детской лексики подтвердился (например, для онтогенеза характерна низкая частота встречаемости реакций - причастий, или же увеличение с возрастом носителей языка числа родовых реакций). В то же время некоторые особенности ассоциативных структур лексики детей, которые целым рядом исследователей квалифицировались как универсальные, не нашли подтверждения в эксперименте, проведенном Г.И. Николаенко. Не подтвердились в частности вывод об увеличении вместе с возрастом информантов количества ассоциатов, называющих часть обозначенного стимулом предмета, вывод об уменьшении числа реакций, относящихся к стимулу как целое к части, вывод о сокращении числа фонетических реакций. Наиболее существенным в этом плане явилось отсутствие роста парадигматических реакций, которое обычно связывается с возрастом. Данный рост был зафиксирован на материале онтогенеза во французском и английском языках, и не подтвердился в исследовании Николаенко. По этому поводу следует заметить, что анализ данных проводился без учета влияния фактора пола, которое может существенно воздействовать на соотношение между синтагматическими и парадигматическими реакциями (см. Уфимцева, Наумова). Так, в работах Т.Н. Наумовой, выполненных на материале онтогенеза русского и татарского языков, “половой” показатель был одним из контрольных параметров. Эксперименты показали, что в целом у детей в этом возрасте наблюдается очень высокий показатель стереотипности реакций и с возрастом он увеличивается в независимости от формы стимульного слова (прилагательного, существительного или глагола), при этом у мальчиков уровень стереотипности с возрастом растет, а у девочек нет. Следует отметить, что у взрослых информантов, по данным автора, пишущего эти строки (см. Горошко 1997, Горошко 1998), эта закономерность проявляется стабильно вне зависимости от состояния испытуемых, профессии или родного языка. Если рассматривать параметр “соотношение парадигматических/синтагматических реакций”, то у детей в четырехлетнем возрасте преобладают парадигматические реакции, и у девочек эта тенденция выражена ярче. Этот же тип реагирования превалирует и у шестилетних детей, причем к этому возрасту количество парадигматических реакций уже резко увеличивается у мальчиков (Наумова 1983, с.111). Данные Т.Н. Наумовой подтвердили мысль, высказанную ранее Н.В. Уфимцевой, что “соотношение парадигматических и синтагматических реакций в ответах русских детей носит более сложный характер и не подчиняется закономерности, выведенной на материале английского языка. Для русского языка типи